– Ну это смотря на то, какой смысл ты вкладываешь в эти слова. Я могу быть и хорошим папочкой и плохим. И очень плохим папочкой! – многозначительно поднял брови он, и мы засмеялись. – Ну правда, Дим, чем просто букет плох?
– Да разве это подарок? Так, дополнение…
– Дополнение? – возмутился Ромашко и обвиняюще тыкнул пальцем в стоявший неподалеку небольшой ларек с цветами. – Ты вообще цены видел на цветы? На это дополнение никаких почек не хватит, ни две ни десять! Разорение!
– Или жмотство, – подколол я друга.
– Кто бы молчал – ты, Север, когда в последний раз цветы дарил? Не помнишь? То-то! А я парень романтичный, любвеобильный, так что в курсе что по чем, да почему!
– Паш, вот именно, с твоим дохрена баб, ты должен уже понять, что одними цветочками я не отделаюсь! И бессмысленную фигню тоже дарить не хочу – это от однодневок твоих можно безделушкой отделаться, а тут что-то хотя бы отдаленно смахивающее на продуманность должно быть.
– Не знаю, спроси у нее прямо, что она хочет. И тебе минус лишняя головная боль, и она всем довольна.
– Нее, так неинтересно, я хочу сюрпрайз устроить… Север, – внезапно обратился Королев ко мне, и я с интересом глянул на него, – ты же с ее подругой общаешься, как ее там… Зина, вспомнил! Будь другом, спроси у девочки, что Уля любит. Ток чтобы она ей не растрепалась потом!
– С чего ты взял, что у нас с ней такие хорошие отношения, чтобы она мне что-то рассказывала?
– Ой брось, а то не видно, как ты на нее пялишься! По мне так все ясно!
– Да ладно, – иронично протянул я, удивляясь тому, что кому-то уже понятно то, что не до конца осознал я сам, – темного меня просветишь?
– Не хочешь, не говори, дело твое, – сразу свернул тему Королев, поняв, что я не намерен откровенничать, – но про Ульяну спроси. Выручай!
– Только из большой любви к тебе, – дернул я уголками губ.
– Фу таким быть, Север! – отодвинулся Ромашко и изобразил рвотные порывы, а потом перестал выделываться и настороженно посмотрел в окно. – А вот и делегация пожаловала.
– Выдвигаемся, – кинул я, тоже обратив внимание на знакомые фигуры, только что вылезшие из припаркованной неподалеку тачки и двигающиеся по направлению к кафе, в котором у нас было назначено "свидание".
Брату Шелест я позвонил в тот же вечер, чтобы договориться о встрече – хотелось доходчиво, раз и навсегда донести до дорвавшегося наглого типа и приблудившегося к нему француза, что никто здесь не собирается с ними считаться и посоветовать им валить туда, откуда появились и больше не рыпаться. В какой-то степени мне было любопытно – если моя догадка была верна, то Миша Шелест откуда-то узнал частную информацию о моей жизни. И нужно было узнать, насколько глубок слив, и какой величины пробка нужна, чтобы заткнуть кому-то рот. Судя по тому, как борзо вел себя этот парень, он ходил под кем-то крупным, и едва ли это был сам Демидов. Что до его сына, то хоть он и появился сегодня вместе с Шелест и Дюпоном, слегка меня удивив, то едва ли можно было считать его кем-то настолько важным, чтобы провернуть такое дельце. Он не его папочка, и все это прекрасно понимали. Также вставал вопрос с Владленским, который по неожиданному или не очень стечению обстоятельств оказался в больнице, – пришел бы он сегодня, если бы не авария, и какова роль режиссера непопулярного театра в этих грязных играх?
В любом случае, нужно было осторожно прощупать почву и понять, кто реально представляет угрозу, а кто, как француз, просто пал жертвой чужих планов.
Идея взять с собой парней не восходила к желанию устроить примитивный мордобой, – просто я понимал, что если что, то навыки Ромашко будут как нельзя кстати, но надеялся обойтись без крови. Как любила мудро говаривать Мармеладова, лучше взять с собой биту, чем не взять. И я был склонен с ней согласиться.
Мы вошли в кафе и двинулись следом за компанией, устроившейся в дальнем угловом столике – кабинке, предусмотрительно закрывавшем от любопытных глаз обзор на происходящее внутри.
В друзьях не осталось ни грамма шутливости, Паша и Дима подобрались и посерьезнели, внимательно разглядывая незнакомых им личностей и следя за моей реакцией, а Ромашко даже пренебрег возможностью пофлиртовать с симпатичной официанткой, чересчур короткое и обтягивающее рабочее платьице которой наводило на мысль о озабоченном работодателе-извращенце.
Дюпон со своими светлыми ланьими глазами изрядно меня раздражал, смотрясь откровенно смешно с неприкрытым обожанием в них и по-детски наивным восторгом, видимо вызванным новизной впечатлений. С трудом верилось, что этот кудрявый херувим с конфетным взглядом мог быть настолько крутым, как о нем говорили. Проще было поверить во всеобщее помешательство.
Вася Куров-Демидов, высокий серьезный парень в строгом костюме и блестящим в глазах пафосом, раздражал меня еще больше. Возможно, сыграло роль заранее возникшее предубеждение, но факт оставался фактом, и его мне хотелось послать быстрее и дальше его спутников.
Шелест сегодня не борзел и не лез на рожон – взял на себя роль парламентера, и, вероятно, собирался договориться мирно.
