– Лезь теперь на полку, полежи спокойно, – приказал Дима мальчику.
Коля послушно полез на полку.
– Зачем ты согласился присматривать за мальчишкой? Я всегда подозревала, что тебе нравятся такие грудастые бесстыжие девицы. Особенно если их зовут Ларисами. Ну и как, отблагодарила она тебя? Заплатила няньке? – Женька все же стеснялась говорить громко и лишь злобно шептала, пока мальчишка наверху пыхтел, пытаясь переодеться так, чтобы Димкина девушка не видела.
– Ева, не говори глупостей.
– Ты всегда говоришь одно и то же. У меня глаза не на затылке. Я видела, как ты пялился на эту... У нее же на морде написано: «давалка».
– Ева, это ребенок, – раздельно проговорил Дима. – Он не виноват, что его тетя предпочитает выпивать в соседнем вагоне, а не присматривать за мальчиком. Разве ты не видишь, ему скучно. Он всего-навсего ре-бе-нок, – последнее слово он произнес по слогам.
– Ну и поцелуйся с ним, а меня оставь в покое. – Женька отвернулась к стенке.
Димка нахмурился. Он просто хотел помочь одинокому ребенку. И если бы Евгения не донимала его, то он вряд ли бы уединился с Ларисой в том жутком туалете. По крайней мере, теперь он не чувствует себя виноватым.
На вокзале мальчик с гордостью, пожав руку, попрощался с Дмитрием. Курсант проводил Ларису с племянником взглядом и, когда те растворились в толпе пассажиров, повернулся к Жене:
– Что на тебя нашло, Ева?
– Димочка, мне так хотелось побыть с тобой вдвоем, – всхлипнула Женька. – И если бы этот Коля пошел со своей распутной теткой, мы бы замечательно провели время.
– Но ты же видела – она сразу напилась. Разве можно посылать ребенка в пьяную компанию?
– Нельзя. Ты прав. Давай забудем все. Ты меня проводишь до общежития, правда? – Женя посмотрела на него.
– Конечно, – улыбнулся он и заметил саркастически: – Я же не могу позволить любимой девушке тащить тяжелые чемоданы.
Женька, словно подводя итог размолвке, сказала:
– Я иногда думаю: лучше бы ты был кривым и глухим, тогда бы на тебя никто не зарился.
– Ревнивица ты моя. – Димка прижал девушку к себе, и они слились в долгом поцелуе, пользуясь тем, что на перроне на целующихся никто не обращает внимания.
А в общежитии им не повезло. Вход преградила новая дежурная – бабища с пятном от ожога на пол-лица.
– Предъявите документы, – потребовала она грозно.
Женька протянула ей свой студенческий.
– Какая комната? – подняла бровь дежурная, изучая документ.
– Триста вторая.
– А молодой человек?
– Понимаете, у меня чемодан тяжелый, он только поможет его занести наверх.
– Не положено, – отрезала бабища.
– Ну, пожалуйста. Мы буквально на десять минут, и он сразу выйдет, – продолжала упрашивать Женька.
Но дежурная оказалась настоящим цербером, она даже встала между столом и стеной коридора, чтобы не пропустить врага внутрь охраняемого объекта. Женька чмокнула Димку в щеку и, смаргивая предательски наворачивающиеся на глазах слезы, поволокла свой чемодан к лестнице.
Кто-то тронул Диму за локоть.
– Паренек, позолоти ручку, не прогадаешь.
Он повернулся и болезненно поморщился: перед ним стояла старая цыганка. Она была страшна как смертный грех – черные впалые глаза, волосатая бородавка на носу и морщинистые щеки.
– Эй, ничего не говори, – вдруг сказала она, заглянув ему в глаза; ему стало не по себе от этого взгляда. – Денег не возьму. Все по глазам вижу – кого в жены возьмешь, сколько проживешь и отчего умрешь.
Димка шарахнулся от нее прямо на проезжую часть. Она – за ним. Все произошло в доли секунды. Из-за поворота вдруг выскочил зеленый «Москвич», правой фарой он метил прямо в цыганку. Димка крикнул «Берегись!» – и, схватив старуху за руку, с силой бросил ее на тротуар. Она упала, высоко задрав цветастые юбки. В группе людей у памятника заверещала какая-то женщина.
«Москвич» взвизгнул тормозами, из него выскочил водитель и с матюками набросился на Димку.
– Не ори, – спокойно сказал ему Дима. – Видишь, все обошлось, никто не пострадал.
Водитель умолк, будто силясь вникнуть в его слова, потом посмотрел на цыганку – та сидела на тротуаре, что-то бормоча и ощупывая плечо, – и, махнув рукой, уехал.
Димка со злостью посмотрел на старуху.
– Дай руку, паренек, – попросила она, – встать сама не могу.
Он подошел к ней, помог встать, и цыганка, едва поднявшись на ноги, закричала в сторону удаляющегося «Москвича»:
– А чтоб у тебя руки-ноги отсохли! Чтоб твоя колымага заржавела! Чтоб ты сдох от укуса бешеной собаки!
Цыганка ругалась хриплым голосом, подавшись вперед и тряся кулаком. Другой рукой она продолжала цепко держаться за Димку. Он пытался вырваться, но она не отпускала его.
Наконец она излила до конца все свои проклятия и повернулась к нему. От ее вида Димку вновь передернуло. Ему хотелось скорее оторваться от цыганки.
– Отпустите, мне нужно идти, – попробовал он сделать это словами.
– Не торопись, сынок. Ты спас меня, а цыгане добро помнят. Погадаю тебе, всю правду скажу и денег не возьму.
Она развернула его ладонь и коснулась ее шершавым пальцем.
