– Нет, – качает головой Гэвин. – Мы опоздали. Она умерла.
– С тобой точно все в порядке?
Он спрашивает уже в третий или в четвертый раз. Мы сидим в кафе в крохотной деревушке на полпути к Блэквуд-Бей. Гэвин захотел угостить меня завтраком, а я не смогла придумать хорошей отговорки, чтобы отказаться. Зато заставила себя попросить у хмурого подростка за прилавком один тост. Гэвин перемещает ко мне тарелку, и я беру нож. Я режу хлеб, и звук напоминает скрежет плиты, надвигаемой в склепе на могилу.
– Все нормально.
Я стараюсь придать голосу убедительности. Надо взять себя в руки.
– Честно.
– То-то ты такая бледная.
Он хмурится, вид у него озабоченный. Приятно, что ему не все равно.
Гэвин разбивает ложечкой скорлупу яйца, которое взял себе на завтрак, и, очистив верхушку, аккуратно складывает осколки на тарелку. Звук кажется слишком громким: хруст, с которым сминается хрупкая скорлупка, вызывает у меня ассоциацию с раскалывающимся черепом, а когда Гэвин погружает ложечку в крутой резиновый белок, я против воли думаю о скальпеле, рассекающем человеческую плоть.
Стены кафе начинают сжиматься вокруг меня, я кладу тост на тарелку и закрываю глаза. Я не могу сидеть сложа руки. События набирают скорость, я физически это чувствую. Я беспокоюсь за Элли. И за Кэт. Нельзя оставаться здесь ни одной лишней минуты.
– Поехали отсюда, а?
– Что, прямо сейчас? Но…
– Черт тебя побери, давай просто уже поедем!
Он откладывает ложку и пристально на меня смотрит. Интересно, что сейчас творится у него в голове – что он собирается сказать, как отреагировать? Я ведь знаю, что он может вспылить. Послать меня, велеть не злиться. Может потребовать ответить, что происходит; может заявить, что мой фильм ко всему этому определенно не имеет и не может иметь никакого отношения. Я представляю, как все эти мысли крутятся у него в голове, потом он принимает решение.
– Давай позавтракаем, – произносит он мягко. – Я купил тебе еду. Поешь. А после поедем.
Он некоторое время молчит.
– Хотя, конечно, я буду благодарен, если ты расскажешь, что происходит. Честное слово.
– Я беспокоюсь, – говорю я. – За девочек.
И все же в моем голосе явственно слышится раздражение. Он смотрит на тарелку с нетронутой едой, потом переводит взгляд на меня. На секунду перед моим мысленным взором мелькает искаженное гневом лицо, налитые кровью глаза, пузырьки слюны на губах. Рука, сжимающая ремень. «Ты у меня сейчас договоришься, дрянь малолетняя», – слышу я голос, и все, что мне остается, – это сжаться в комочек, и надеяться, и твердить себе: это не значит, что я ничтожество, он не будет измываться надо мной вечно, все когда-нибудь обязательно закончится, когда-нибудь я сбегу; но он все равно меня бьет, и снова, и еще, и еще, и еще.
Но ничего этого не происходит, и я вспоминаю, что он хороший. Он никогда и пальцем меня не тронул.
– Ладно, тогда вперед, – мягко произносит Гэвин. – Не так уж я и голоден.
Мы едем молча. Я сижу, подавшись вперед и крепко вцепившись в руль, чтобы не так сильно тряслись руки. Не могу сказать, что мне особенно полегчало. Машина давит на меня, защитные силы на исходе. Жаль, что нельзя спрятаться за объективом камеры. Я замечаю поворот к церкви и понимаю, что надо туда заехать. Откуда-то я знаю, что найду там свою мать.
– Хочу кое-куда заскочить, – говорю я.
– Куда?
– На кладбище. Сейчас как раз идеальный свет.
Звучит неубедительно, я и сама понимаю.
– На кладбище? Но…
– Хочу там поснимать.
– Прямо сейчас?
Заткнись, думаю я. Заткнись.
– Да, просто… Не могу тебе объяснить. Гэвин, пожалуйста.
И снова он уступает. Мы сворачиваем с главной дороги и едем вдоль аллеи. Она представляет собой немногим более чем тропу под пологом голых черных ветвей, точно выгравированных на фоне неба. Дорога идет под уклон и петляет, а под конец сужается так, что мне приходится ползти практически с черепашьей скоростью, чтобы вписаться в повороты, но потом я выезжаю на открытое место. Мы находимся на уровне моря, а впереди на фоне сереющего неба темнеет силуэт церквушки. Все вокруг кажется каким-то не таким, как будто мир пошел вразнос, и все торчит в разные стороны. Я вдруг ощущаю невыносимую давящую тяжесть, меня будто хоронят заживо.
Она не может здесь лежать. Просто не может. Она жива и здорова.
Я глушу двигатель.
– Подождешь тут?
– Пойду лучше с тобой. Ты, кажется…
Достаю с заднего сиденья камеру и протягиваю ему:
– Тогда поснимаешь меня?
Он соглашается, и мы вместе идем к церкви. Массивная дверь заперта, окна закрыты ставнями. Тихий посвист ветра вдали проникнут отчаянием, шаги Гэвина, который держится чуть позади, эхом вторят моим собственным. В дальнем конце виднеется скамейка, а за низенькой каменной оградой блестит море. Перед ней, расколотые, точно раскрошившиеся зубы, лежат могильные плиты.
– Подожди здесь.
– Почему…
– Пожалуйста, – цежу я. – Можно мне минуту побыть одной?
