Брайан смотрит на дверь:
– Черт побери, похоже на то!
Следом за ним я подхожу к двери. Элли промокла до нитки, она дрожит. На ней джинсы, футболка и кроссовки с розовыми вставками, но вся ее одежда покрыта грязью, а обувь можно отправлять в помойку. Я включаю камеру. Это кажется неуместным, я надеюсь, что никто не заметил, но даже если и заметили, плевать. События будто закручиваются вокруг меня спиралью, я теряю контроль, а мой фильм – единственное, за что можно уцепиться.
– Элли! – восклицает женщина, обнимающая ее. – Элли, милая, где ты была?
Девушка поднимает голову. Поначалу кажется, что она не понимает вопроса, но потом бормочет что-то в ответ.
– Что? Говори погромче, милая. – Потом женщина бросает через плечо: – Кто-нибудь, ради бога, позвоните ее родителям!
Полицейский что-то торопливо говорит в рацию.
– Нет, – возражает Элли.
Голос у нее очень слабый, она едва может произнести вслух одно-единственное слово. Колени подгибаются, как будто на это «нет» ушли все оставшиеся жизненные силы.
– Где?.. – шелестит Элли.
– Кто? Кто, милая?
Она отчаянно ищет взглядом кого-то в зале. Я тоже ищу. Кэт нигде не видно.
– Дэвид, – выдавливает Элли.
Ропот толпы становится немного громче.
– Где он? – повторяет она взволнованно.
Внезапно вперед решительно выступает Брайан.
– Хватит наседать на бедную девочку, – говорит он и добавляет: – Элли, ты вся задубела. Первым делом согреем тебя, а уж потом расскажешь, что случилось, идет?
Она вскидывает на него глаза и произносит:
– Я хочу его видеть.
Брайан озирается по сторонам, потом встречается взглядом с Моникой:
– У кого-нибудь есть вещи, в которые можно ее переодеть?
Моника подходит к девочке и обнимает ее за плечи.
– У меня есть, могу отвести ее к себе. Элли, ты не против?
Девочка кивает, однако, несмотря на то что Моника берет ее под свое крылышко, вид у нее до смерти перепуганный. Полицейский явно пребывает в нерешительности, но потом все же кивает в знак согласия.
– Идем, – ласково говорит Моника.
Я выхожу из паба следом и бегом нагоняю их.
– Моника!
Она ждет меня.
– Позвольте мне помочь.
Моника не возражает. Я подхватываю Элли с другой стороны, и она повисает на нас всей своей тяжестью, если это можно так назвать. Сквозь одежду я чувствую ее косточки; кожа у нее влажная и холодная; такое ощущение, что я прикасаюсь к покойнику.
– Вот так, – говорю я, и хотя это очень тяжело ей дается, она отвечает еле слышным спасибо.
Меня подмывает расспросить, где она была, сколько ей пришлось идти пешком, но я понимаю, что сначала надо отвести ее в дом, в тепло.
Мы добираемся до Хоуп-лейн, и Моника открывает дверь. Ее гостиная – зеркальное отражение моей. В дальнем углу громоздится пирамида коробок, составленных по три-четыре друг на друга, а кофейный столик прогибается под тяжестью книг, буклетов и старых чеков, придавленных к столешнице коллекцией пресс-папье, степлером и даже камнем, принесенным, судя по всему, из сада. На полу у дивана стоит тарелка с присохшими остатками завтрака, а рядом с ней – кружка и переполненная пепельница.
– Садись, милая, – говорит Моника, и Элли повинуется.
Моника разжигает камин.
– Выпьешь что-нибудь? Может, горячего шоколада?
Элли не отвечает.
– Пойду пока поищу тебе что-нибудь теплое переодеться. – Моника вопросительно смотрит на меня. – Вы побудете с ней?
Я киваю и опускаюсь на диван рядом с девушкой, а хозяйка поднимается на второй этаж. Элли дрожит, и я обнимаю ее. От моего прикосновения она вся сжимается.
– Все хорошо, – ласково говорю я. – Я тебя не обижу.
Элли слегка расслабляется, хотя по-прежнему смотрит в пол. Я немного выжидаю, потом спрашиваю:
– Где ты была?
Она пожимает плечами.
– Можешь мне довериться. Я никому не расскажу, обещаю.
– Я шла к Дэвиду.
– Это он увез тебя на машине?
Она мотает головой. Ну разумеется. Стала бы она так рваться к нему, так просить с ним встречи, если бы он ее похитил?
– Кто-то другой? – спрашиваю я.
Она не отвечает, но я понимаю, что ее молчание означает «да».
– Кто?
– Никто.
– Куда они тебя увезли?
И снова молчание. Но я даже сквозь мокрую одежду чувствую, как она напряжена.
– Как ты добралась обратно?
– Шла пешком.
– Далеко?
Она легонько дергает подбородком.
– С какой стороны?
– С торфяников.
– Откуда именно с торфяников?
– Я не знаю.
Весь этот путь она преодолела пешком. Это кажется невозможным, и тем не менее состояние ее одежды говорит о том, что это правда.
– Есть хочешь?
– Да.
Я поднимаюсь, но тут появляется Моника с ворохом вещей.
– Можете ее переодеть?
Я помогаю Элли стащить мокрую футболку. Она морщится. На спине у нее багровеет огромный синяк, еще один виднеется на внутренней стороне плеча, а когда я осторожно стягиваю с нее джинсы, то вижу, что и ноги все в ушибах.
Я понимаю, один неверный вопрос, и она снова спрячется в свою раковину, поэтому молчу. Когда она заканчивает одеваться, я сообщаю, что родители уже едут, хотя она и не спрашивала о них. Никакой реакции.
Моника возвращается из кухни с горячим шоколадом и тарелкой бутербродов с джемом.
– Вот, – говорит она. – Налегай.
