– Ты помнишь, как звали паренька? Того, который остался с тобой? Он прикрывал тебя, надеялся, до последнего надеялся, что ты выберешься, а с тобой и он. Ты еще с ним порой в карты перекидывался. Проигрывал. Может, поэтому ты его убил?
Тварь, чувствуя, что осталось ей немного, говорила. Она частила, спеша использовать слова, раз уж не осталось иного.
– А твоя жена, она знает, что ты представляешь?
– Да, – ответила Анна, протягивая еще клок мха.
– Нет, ты ведь никому не рассказал правды… ни ему… он тебя орденом наградил… высочайшая честь… – тварь хихикнула. – А если бы знал? Что ты не сам, что ты этого мальчишку и в жертву… Знаешь, они ведь умеют приносить жертвы быстро… быстро и больно. Ему ведь было больно?
Было. И он действительно жался к Глебу.
Спина к спине. И тьма, которая клубится вокруг, лишь острее заставляет чувствовать единственное живое существо на версты вокруг.
– Есть такое заклятие, простенькое, оно буквально выворачивает существо наизнанку, кожа, кости ломаются, кровь кипит.
Он сам предложил. Сам.
Тот мальчишка, который раньше Глеба понял, что у них не выйдет. Ни вырваться, ни… он расстрелял весь свой запас, только что тьме с того? И твари? Она, утолив первый голод, играла. Кружила.
И парень сказал:
– Что нужно, чтобы… она… до наших… не добралась?
Он боялся. И заикался немного. И дрожал, мелко так дрожал.
А Глеб сказал:
– Жертва.
– Я подойду?
Глеб кивнул. Он тоже понял, что другого варианта нет. Пробой нельзя оставлять. Возможно, вычерченная Глебом граница продержится пару лет. Возможно, этого времени миру хватит сил затянуть пробой. Возможно, и тварь сгинет, а не выберется, подобрав себе тело. Благо тел в кургане еще хватало…
– Тогда…
– Будет очень больно.
Паренек кивнул. И попросил:
– Вы только маме не говорите… всей правды.
Всей Глеб не сказал. Он и женщину эту нашел только через год, когда его самого из лечебницы выпустили. Не спешили…
Он написал письмо.
Всех, кто с ним шел, представили к ордену Полярной звезды. Посмертно. Слабое утешение, если разобраться. Какая от орденов польза? А Глеба… его долго держали. И там, в лечебнице, он думал, что это даже хорошо, что, быть может, нет места более подходящего, чтобы провести в нем остаток жизни.
Тишина. Покой.
Трижды в неделю уроки рисования, ибо на безумцев созидательная деятельность весьма благотворно влияет. Еще вот гончарная мастерская имелась, местный народ любил в ней сиживать, кто горшочек лепил, кто вазочку.
У Глеба вечно костяные модули получались. Да…
Он не собирался уходить. И не ушел бы, когда б не Алексашка, который заявился, чтобы спросить:
– Ты тут еще от скуки не сдох?
– В процессе, – сказал тогда Глеб. И кажется, впервые улыбнулся.
– Ага… стало быть, время есть… я тебя забираю.
– Куда?
– Откуда, – поправил Земляной. Был он в костюме из темно-красного штофа и желтой канареечной рубашке, выделяясь этим нарядом на фоне местной пасторали.
В лечебнице старались избегать ярких цветов, даже цветы на клумбах высаживали исключительно белые и голубые. Смотрелось неплохо, но тогда Глеб понял, сколь устал от обилия этого вот белого. И голубого.
– Отсюда я тебя забираю. У меня и разрешение есть, – он помахал бумаженцией, которой шлепнул Глеба по лбу. – Так что собирайся. Хватит уже придуриваться, работы невпроворот…
– Я не уверен, что мне стоит работать. Сила нестабильна.
– Стабилизируешь.
– А разум…
– В полном порядке, если верить заключению медицинской комиссии. Я вот верю.
Глеб же сомневался. Он смотрел на Земляного. И на стену собственной палаты, украшенную его же живописью.
Голубые незабудки. Белые розы.
И еще вот местный пруд, заботливо окруженный заборчиком, чтоб никто не утоп ненароком.
– Ты здесь скоро точно свихнешься. – Земляной открыл шкаф, в котором хранились скромные Глебовы пожитки. И пусть разрешено было в лечебнице использовать обыкновенную одежду, даже приветствовалось, ибо виделась в том докторам еще одна возможность связать людей ненормальных с нормальным миром, вещей было немного. – А там… поездишь по стране, развеешься… с тебя никто подвигов не требует. Просто попробуй…
И Глеб попробовал.
Точнее, он позволил собрать свои вещи. И вывести себя за высокую ограду, плотно увитую плющом и сторожевыми заклятиями. И главное, пока шел, все время думал, что вот-вот появится любезнейший Савва Иванович, поинтересуется, куда ж это Глеб собрался, или пальчиком пухлым помашет, мол, что ж это вы, дорогой, в бега податься вздумали?
Не появился. Не заступил.
И охранник на воротах лишь улыбнулся да сказал:
– Прощевайте…
Кошмары, к слову, тоже отступили, будто признавая право Глеба на нормальную жизнь. Они возвращались изредка, но и то утратили былую остроту.
Однако вот же…
Анна погладила его по руке. Заглянула в глаза и сказала:
– Не слушай.
– И ты ее тоже, – шепот твари звучал в ушах. – Мы ведь оба знаем, что ты тогда почувствовал… радость, да? Тебе понравилась чужая боль, ты стал вдруг властелином мира, ты…
– Уходи, – Глеб отвернулся.
