А музыка стала нестерпимо громкой. Она пронизывала все его тело, заставляя кровь бежать быстрее. И хорошо. Быстрее бежит, быстрее выбежит. И тогда все закончится. Наконец.
Школы жаль.
Алексашка ее не бросит, но из него управленец еще хуже, чем из самого Глеба, а следует признать, что более отвратительного администратора найти сложно. Может, Даниловский поддержит? Вот он справится… хотя бы ради сына.
От музыки рот наполнился кровью. Глеб закашлялся. И все-таки умер. Это было даже не больно.
Потом Анна, вспоминая все, что произошло в этот день, удивлялась тому, сколь ничтожно малое время оно заняло. Тогда ей казалось, что время исчезло вовсе, что она, да и все, собравшиеся в полуразрушенном доме ее, попали в некое межмирье, где само понятие времени то ли еще не создано было, то ли уже исчезло.
Главное, она видела, как разрастаются филодендроны, питаясь существом иного мира. И спешат пустить в него тончайшие нити корней хойи. Дрожат пестрые листья фикуса кинки, расползаются по земле аглаонемы.
Покачивается на невидимом ветру огромная монстера. Под нею тень.
И музыка, такая плотная, такая вязкая, сводящая с ума музыка. Она разрывала Анну на куски, тянула жилы, выворачивала.
А потом Глеб умер, и стало тихо.
Тихо-тихо-тихо.
Только капля разбилась о камень, будто чья-то слеза…
Не время плакать. Не сейчас.
…Матушка билась над гробом отца уродливою черною птицей. Она то кидалась на него, словно желая разломать блестящие от лака доски, то замирала, растопырив руки, подвывая.
И люди шептались с одобрением: горюет. Любила, стало быть, любила…
…Анна коснулась мертвого лица. Теплое еще. И Глеб улыбается. Чему он улыбается? А кровь сочится. Кровь из дыры в боку пропитала жалкие клочки мха и текла по пальцам Анны. И она, наверное, запомнит до конца жизни это ощущение липкой красной крови.
Плакать не получалось.
Было больно, так больно, будто сердце вырезали. А вот плакать совсем не получалось. Следом пришла спасительная мысль, что и самой Анне недолго осталось.
Что, быть может, в этом и смысл? Не в один день, но… почти?
Он дождется там, за краем. Он знает, что Анна придет… в конце концов, был ведь обряд. И кровь. И клятва. И тьма, которая вот плакала беззвучно, как умеет плакать ночь осенним дождем.
Анна бы ее утешила. Если бы смогла.
Она закрыла глаза Глеба. И повернулась на звук.
Шелест. И хруст. Звон. Нежный мягкий звон, будто кто-то ступал по полю хрустальных цветов. Теперь существо походило на человека. Пожалуй. Такого невероятно высокого и чересчур уж худого человека.
Беловолосого. Длинноносого. Узкогубого.
И губы скривились, а гость произнес:
– Женщина.
– Женщина, – согласилась Анна, убирая со лба Глеба волосы. Надо же, и здесь кровь. Кровь – это плохо. Ее будут вымывать, а волосы расчешут.
Отцу расчесывали. Укладывали воском, чтоб смотрелся прилично.
– Ты звала.
– Нет.
– Ты сказала ветру.
– Сказала, – врать смысла нет. И наверное, хорошо, что он… он ли? Пожалуй, что да, мужчина. Главное, пришел. Если Анны не станет, кто присмотрит за Арвисом? Он ведь диковатый, но это потому, что воспитанием его некому было заняться.
– Где дитя?
– Там, – Анна махнула рукой на стену дома, которая становилась обыкновенной, разве что трещины никуда не делись. Они расползались по камню, разрывая и обои.
Дом тоже умирает.
Он переживет Анну, но ненадолго.
– Хорошо, – кахри кивнул. – Проси!
– Что?
– Что хочешь.
А что Анна хочет? Умереть. Здесь и сейчас, но… ей нельзя. Ей нужно дела закончить. Дом переписать. Завещание составить. И…
– Жить? – Кахри указал на Глеба: – Он? Или ты?
– Он.
– Ты?
Анна пожала плечами. Проклятие осталось. И если княгиня жива, то, возможно, Земляной-старший сам справится? Или нет? А если нет, то от Глеба все равно пользы больше.
И не в пользе дело.
Анна просто хочет, чтобы он жил. Если уж просить чуда, то…
– Арвис упрямый, – сочла нужным сказать она. – Он может отказаться уходить с вами. Он… я не буду заставлять. Никто не будет.
У кахри улыбка жутковатая. Передние зубы у него остры, а клыки столь длинны, что выглядывают из-под губы. В левом сияет синий камень. В правом – желтый.
– Упрямый. Тот-кто-говорил-с-первым-снегом тоже был упрямый. Он ушел. А потом умер. Я звал. Но душа далеко. Его кровь – есть хорошо.
Кахри приложил к губам полупрозрачную флейту и дунул.
– Ты звать. Я открыть путь. Вернется – твой.
Тонкий дребезжащий звук ударил по ушам, и кажется, в левом что-то лопнуло. Но Анна… она просто сказала:
– Возвращайся. Я тебя жду.
Наверное, нужно было что-то еще. Про любовь?
Анна не была уверена, что это и есть любовь. Любовь – это ведь чувство, Анна же не чувствует, она просто знает, что не сможет больше одна. Не хочет.
А если вдвоем, то можно. Только вдвоем и можно. Она слышала, как вновь хрустнула ткань мира, разрываясь. И шагнула бы за край… Звать. Говорить. О себе… он знает об Анне больше, чем кто бы то ни было. Что еще ей сказать? Что она тоже хочет жить? Сколько бы ни осталось, но хочет, только не одна, потому что и от одиночества, оказывается, можно устать… Она не плачет.
Она не сильная женщина, зря такое говорят, но просто не плачет. Не хочет.
