Которая хоть как-то объяснит престранный выбор.
– И с нею медалей.
– Ты…
– Нет, выговор мне, конечно, сделали… так, на всякий случай. – Земляной потер шею и улыбнулся, широко так, искренне. – А после похвалили, потому как целители полагают, что именно обряд и не позволил тебе уйти совсем. Николай же хоть и засранец венценосный, а о тебе действительно испереживался. Это во-первых. Во-вторых же, они и вправду подняли архивы. И оказалось, что прав был наш друг Даниловский, когда говорил, что срывались на нем куда как реже. Уже теорию якоря выдвинули. Мол, правильная жена отчасти компенсирует девиантные порывы души, и все такое.
У Глебовой души девиантных порывов не осталось.
Он даже не был уверен, уцелела ли эта душа вовсе.
– А потому быть тебе, друг мой, и дальше женатым, а еще отчет писать по ритуалу. И по школе, особенно что касается вопроса, почему она вдруг в твоем доме разместилась, хотя выделены были совсем другие территории…
– Так…
Земляной развел руками:
– Я объяснял, но Куракин… такой Куракин. Заявил, что мы в отличие от Анны сами два придурка, а потому ничего-то он нам компенсировать не станет, и дом придется отстраивать за свой счет.
– Дом?
– Посекло маленько картечью. Эти идиоты пушчонку прикупили. Ею ворота и высадили. Потом к дому… а там хрень такая началась. Я твой зов уловил и пробой тоже, но тут же не дернешься. Толпа в резонансе, а мы в заднице, потому что уходить нельзя, а искажения уже идут. Даниловский тьму поднял, я границу свернул, чтобы до нас не дотянулось. Тут детишки… в общем, рановато им еще с тьмой работать. Я сам чуть не поседел, когда они свое творить стали. Материализация, мать его, личных страхов в нестабильном поле. Так что теория, теория и еще раз теория. Я их из подвала не выпущу, пока они наизусть не расскажут, почему нельзя кошмары воплощать!
Он зябко повел плечами:
– Я в их возрасте…
– …доводил деда.
– Это да, это верно. Он, к слову, отписался нашим. Велел явиться. А деду, сам знаешь, перечить не посмеют. В общем, есть идея открыть школы не только здесь. Одна под Петергофом станет, еще одна на северах, тамошний генерал-губернатор, оказывается, давно челобитные шлет, готов взять на себя и содержание, и обеспечение, и вообще на руках носить и в пятки целовать.
Пятка зачесалась. Левая.
И зуд перешел на правую, и Глеб совершенно по-детски обрадовался, что вовсе способен его ощущать. Зуд означал, что чувствительность сохранилась, а если так, то рано или поздно, но он встанет на ноги.
Встанет всенепременно.
– Будешь ерзать, по лбу дам, – мрачно заметил Земляной. – Я вот на Север ехать не хочу, даже если пятки целовать станут, но, похоже, придется, потому как твой дом… он маленько просел. Но это не из-за нас! Пробой виноват! Подвалы-то общие, фундаменты связаны, у Анны вон половина обрушилась. А к нам, стало быть, эхом… надо будет полностью отстраиваться.
Плохо.
И Анна наверняка расстроилась, причем не столько из-за дома, сколько из-за растений, которые в нем погибли. Их ведь в отличие от людей вытаскивать не стали. А еще оранжерея…
– Короче, если подумать, то все не так уж и плохо. – Земляной подушечку вновь поправил. – Ты, главное, выбирайся, а то я ж один с ними… Даниловский в директора идти не желает, а без директора работы нет. Документы подписывать некому, печать опять же… Правда, она немножко потерялась, но ты ж артефактор, новую сработаешь…
– Елена?
– Пыталась сбежать, когда… и заблудилась маленько. Во тьме. А там, сам понимаешь…
Глеб понимал. Нестабильное поле, которое чувствительно к малейшим проявлениям силы. И чужие кошмары, обретшие плоть.
– Мы ее нашли, только… лечат ее тут. Обещают, что… Но Николай зол. Сам понимаешь, я не могу молчать, когда он спрашивает. – Земляной отвернулся. – Если решат, что она в своем уме, то будет суд.
Совесть молчала.
Странно, что совесть молчала. Глеб навестит сестру. Позже. Когда сумеет встать.
– Сколько я тут?
– Две недели уже. Чуть больше. – Алексашка выдохнул, явно ожидал иных вопросов. Но… Глеб потом. Сам. Встанет. Дойдет. Посмотрит.
Поговорит?
Правда, разговоры с родней у него как-то не получались.
– Шкатулка. Музыкальная. В моем кабинете.
– Что? А… да, твой кабинет еще целый. Только стена треснула слегка. Я там защиту поставил.
Глеб кивнул:
– Принеси. И инструмент.
– Думаешь?
– Принеси.
Он пошевелил пальцами, убеждаясь, что те двигаются. Правда, плохо и ощущения премерзейшие, но все же… все же…
Шкатулку доставили в тот же день.
Анна чувствовала себя до крайности неловко. И эта неловкость мешала. Она заставляла то и дело озираться в поисках если не зеркала, то хоть какой-то поверхности, в которой Анна могла бы увидеть свое отражение и убедиться, что выглядит должным образом.
Что серое платье не измялось. Пояс не сбился. Украшения не поблекли, да и…
– Успокойтесь, – его императорское высочество позволил себе улыбнуться. – Вы прекрасны.
– А врать нехорошо.
Его императорское высочество поднял руки, признавая правоту Анны. Прекрасной она никогда не была. И сейчас не станет.
И…
