– Извините, – Глеб поднялся. – Надеюсь, вы понимаете, что ситуация располагает к особым мерам? И я вынужден буду обратиться к короне…
Михайло Евстратьевич слегка поморщился, но кивнул. А после сказал:
– Коли погодить изволите, то тут и обратитесь. Его императорское высочество любезно ответил на мое приглашение. И прибудет, чтобы открыть ежегодный бал.
А вот эта новость удивила. Весьма удивила.
Николай не имел обыкновения покидать Петергоф без веской на то причины.
– Да, – подтвердил Михайло Евстратьевич, подвигая миску с ледяным творогом. – К моему скромному прожекту проявили высочайший интерес. И как только об этом узнают, думаю, что мое финансовое положение, и вправду несколько пошатнувшееся, поправится.
Корона и деньги. Деньги и корона.
И бунт, который ныне совсем уж не вписывается.
– А потому по-человечески вас прошу, – Михайло Евстратьевич прижал обе руки к обширной груди. – Уезжайте. Оно вам надо – мешать интересам короны?
Эта женщина ограду преодолеть не сумела. Впрочем, она и не пыталась, стояла у калитки, разглядывая Анну и хмурясь, и унылое сонное лицо ее казалось на редкость некрасивым.
– Впустите? – спросила она, склоняя голову набок. И сейчас сходство ее с Глебом стало просто-таки пугающим. Разве что черты лица несколько мягче, но… все одно похожи.
Как брат и сестра.
– Для чего? – впускать ее не хотелось. У Анны еще слегка кружилась голова, да и слабость не оставляла. Боль, правда, почти ушла, но зато остался круглый камешек с запертой в нем кровью. И та перекатывалась, то светлея, то темнея почти до черноты.
Рисунок крови завораживал.
И Анна долго, она сама не знает сколько, просто сидела, разглядывая этот самый камень, не имея сил расстаться с ним. Она не знала, куда подевался старик. И вернется ли.
И… признаться, это не было ей интересно. А вот кровь была. Наверное, потом, после, Анна нашла бы в себе силы подняться, убрать этот треклятый камень – для чего он ей? – и заняться… чем-нибудь да заняться. Однако ее побеспокоили.
Это раздражало.
– Для беседы. – Елена держала в руках корзинку. – Или вы боитесь?
– Боюсь, – легко согласилась Анна. – Я все-таки хочу жить.
– Полагаете, я собираюсь убить вас?
– Я понятия не имею, собираетесь или нет, но я знаю, что вам не нравлюсь. – Когда живешь одна так долго, отвыкаешь лгать, потому что обманывать себя нет смысла. И сейчас Анна сказала правду, которая, вот удивительно, пришлась не по вкусу ее гостье.
– Все же, – произнесла та, – нам не стоит говорить вот так… могу поклясться душой, что не собираюсь причинять вам вред.
И на ее ладони вспыхнул лепесток тьмы, принимая клятву.
– Надо же… а вы тоже…
– Одаренная? Не то чтобы… сущие капли. Итак, позволите войти?
Анна позволила.
Просто подумала, что, возможно, вчерашняя ночь не останется лишь ночью, перерастет во что-то большее, и тогда Анне волей или неволей, но придется встречаться с сестрой Глеба. Так стоит ли ссориться?
Впрочем, что-то подсказывало, что сосуществовать мирно у них тоже не выйдет.
Елена вошла бочком. Остановилась перед Аргусом.
– А вы не могли бы…
– Гость.
– Не друг?
– Я и вправду не так чтобы с вами знакома, не говоря уже о дружбе.
Елена усмехнулась:
– Верно… бывает… а иногда бывает, что и хорошо знакомые люди преподносят сюрпризы. Я принесла печенье. Хотите?
– Нет.
– Жаль. Яда там нет. Ничего нет, помимо муки, яиц и сметаны. Ах да, щепотка соды и корицы… впрочем, вы правы. Выпечка у меня всегда получалась на редкость дрянной. Отнесу в приют.
– Какой?
– Какая разница… есть город, и сироты найдутся. Так где мы можем побеседовать?
На террасе.
Здесь свежий воздух, и запах мирры, смешанной с ладаном, не кажется больше ни раздражающим, ни назойливым. Запах этот вплетается в иные ароматы, дополняя их.
На Елене платье из тех, что кажутся нарочито простыми. Но Анна уже кое-чему научилась. Темный индийский шелк, цвет которого просто-таки неуловим, то темный, почти черный, как и пристало вдове, то появляется вдруг прозелень, которая сменяется драгоценной аметистовой синевой.
Отделка кружевом ручной работы. Пуговицы с кабошонами.
– Ваш муж вас баловал…
– Он был редкостным идиотом, – сказала Елена и вытащила портсигар. – Хотите? Нет? Зря. Проклятие убьет вас раньше, чем курение причинит хоть какой-то вред. А я вот пристрастилась… и отвыкать не собираюсь. Так вот, мужчины во многом слепы. Наивны. Полагают женщин слабыми и зависимыми…
Она откинулась на кресле. Закурила.
И словно избавилась от привычной маски, за которой пряталась последние годы:
– Некоторые им верят.
– Вы не из таких.
– Как и вы. Мой супруг… он полагал себя моим хозяином. И я позволяла ему думать, что у него и вправду имеется какая-то власть надо мной. К счастью, он умер раньше, чем мне надоели его игры. Жалею, что преставился он раньше моей матушки. Все же не следовало осторожничать… возможно, все сложилось бы иначе.
– Вы откровенны.
