Нельзя позволить страху лишить себя разума. Кто бы ни желал Анне смерти, вряд ли он бы успел подготовить ловушку. Никто не знал, что Анна отправится в банк.
Да она сама не знала!
– Конечно, конечно…
– Милейший, – окликнул служащего господин. – Я долго ждать буду?
– Одну минуточку… жарко ныне. Воды? Лимонаду?
– Просто в хранилище.
Ступеньки.
И вновь страх. Здесь тихо, спокойно, и случись беда, никто… Старые подвалы. Поговаривали, что тянулись они до самого моря, что во времена иные, не столь спокойные, использовали эти подвалы для дел недобрых. И теперь Анне вдруг стало жутко. Тесно. Захотелось вырваться.
Она сжала руку Глеба, а тот, поняв, до чего ей неспокойно, обнял. Служащий поспешно отвернулся. Он был человеком опытным, знавшим, что излишнее любопытство весьма способно карьере навредить.
Анну оставили в тесной комнатушке с низким потолком. Выкрашенные белым стены казались грязными, стол – уродливым, а единственное кресло, поставленное для удобства посетителей, жестким.
– Прошу, – перед Анной поставили железный ящик. – Далее вы сами, госпожа…
Сама. Ключ у Анны имелся.
И отпечаток ее ауры защита приняла, позволяя откинуть крышку. Теперь осталось взять камни и уходить. С каждой минутой, проведенной в подвале, Анна чувствовала себя все более и более беззащитной.
Она отложила футляр с аметистами.
Изумрудный гарнитур тоже не то. Опалы, сапфиры… сколько же всего накопилось. А главное: зачем? И прилично ли будет надевать подарок одного мужа, выходя в свет с другим? Мысль показалась вдруг до того нелепой, что Анна хихикнула.
И страх исчез. Боже, ее убить собираются, а она о глупостях всяких.
Как и следовало ожидать, рубины оказались на самом дне. К ним Анна отобрала и тонкую цепочку, украшенную гранатами. В конце концов, Аргус тоже заслужил украшение.
Ювелирный салон.
Плотные шторы. Искусственный свет, отраженный в кристаллах. Черный бархат витрин.
Серебро. Золото. Платина. Камни, которых немного, но сияние их завораживает.
– Чудесно, чудесно… – хозяин лавки изо всех сил старается быть любезным, однако Анна остро ощущает его страх. Этот невысокий человечек в вельветовом костюме, больше подходящем для дома, нежели для салона, пусть и собственного, нервозен. Он то кланяется, то замирает в немом удивлении, будто поражаясь сам себе, тому, что хватает у него духу беседовать со столь неудобными посетителями.
Он нервно сглатывает. Вскидывает руки к алому банту, который выделяется на фоне белой рубашки. И тут же отступает.
– Поздравляю, поздравляю…
Девушки, которые обычно встречали Анну, исчезли. Недалеко ушли. Прячутся за дверями, приоткрыли и смотрят, одновременно дрожа и от ужаса, и от любопытства.
– Вот пречудесные кольца… белое золото… просто и вместе с тем… – мастер Навойский замолчал, потупив взор.
А кольца были и вправду хороши. Тонкие, хрупкие с виду, будто не из металла, но из зимнего кружева.
– Тебе нравятся? – Глеб не рискнул прикоснуться к такому.
Анна кивнула. Кольца нравились. Чужой страх – нет. Что она сделала-то?
– Тогда берем. А есть ли у вас…
Мастер отчаянно замотал головой и, разом решившись, сцепил руки, будто в молитве, покачнулся, показалось даже, что он вот-вот рухнет на колени, но нет, устоял.
Вздохнул лишь этак обреченно:
– Я не могу… простите, но не могу… я в этом городе вырос. И мне в нем жить. А коль узнают, что я с темными… что помогаю, то какая жизнь?
– Никакой, – вполне спокойно согласился Глеб, только светильники словно поблекли, темно стало, сумеречно. И Анна повела плечами, силясь избавиться от нехорошего ощущения. Будто тьма с той стороны мира выглянула. – Мы больше вас не побеспокоим…
Мастер все же всхлипнул.
Анна же положила руку на плечо мужа.
– Он не виноват, – сказала она, когда дверь салона закрылась за ними.
И кажется, на замок, а на двери возникла табличка с извинениями. Мол, сегодня салон закрыт.
– Никто в таких случаях не виноват. – Глеб дернул шеей. – Извини, но… просто… здесь неспокойно.
И вправду неспокойно.
На них смотрели. Оборачивались. Останавливались, провожая взглядами, в которых Анне виделось недоумение. Вот девушка, охнув, спряталась за широкие плечи парня, по виду мастерового. А тот стиснул кулаки, шагнул было, но…
– Возможно, – тихо заметила Анна, – нам следует воздержаться от посещения кондитерской…
Глеб чувствовал чужую ярость.
Ярость – своего рода та же тьма. И ненависть. И страх. Темные эманации заполняли город, подстегивая сами себя. И люди, оказавшиеся в центре созданной ими же бури, терялись. Еще немного – и они вовсе ослепнут и оглохнут, позабудут и про закон, и про такую нелепицу, как человечность.
Страх… уродует. Он заставляет брать в руки вилы и молотки. Он нашептывает об очистительном огне, который спасет.
Он требует действовать немедля, пока… воображение толпы с легкостью создает чудовищ, а они еще больше пугают людей. И как знать, кого Глеб увидит завтра у ворот своего дома.
Этого ли паренька, у которого только-только начала пробиваться борода, и он, гордый осознанием собственной мужественности, вычесывает ее, смазывает воском.
