Тонкий крик, раздавшийся неподалеку, заставил Земляного обернуться:
– Твою ж…
Плевать. Глеб не отступит. Не теперь. Крик звенел, дрожал, отвлекал.
Рост… Она будет ниже Анны. И кость пошире. Руки… явно за собой следила, но все же ногти длинноваты и лак на них того чересчур уж яркого оттенка, который вряд ли привлек бы Анну.
Кожа темновата. А на запястье крохотное родимое пятно.
– Знаешь, почему так орут? – поинтересовался Земляной, не без труда переворачивая тело. Голова мотнулась и запрокинулась, распахнув черный зев разреза.
– Чтобы услышали.
На спине незнакомки обнаружилась татуировка. Бледная, выцветшая – ее явно пытались вывести, но без особого успеха.
– Именно, дорогой мой друг… именно… Странно, что здесь еще свечи не расставили. Времени не хватило, что ли?
Глеб расстегнул ожерелье. И браслеты снял.
Анна огорчится, если они вдруг исчезнут. А иным вещам случалось исчезать в подобных ситуациях. Платье следовало признать испорченным. Туфли… купит новые.
– Полагаю, ее наняли. – Земляной провел по крылу бабочки, которая отчасти скрывалась под шелковой тканью. – Девочка не из дешевых…
– Что здесь происходит? – громовой бас Таржицкого не произвел на Алексашку впечатления.
– Вот именно, – Земляной ткнул мизинцем в лужу крови. – Мне бы тоже хотелось узнать, что здесь происходит. У вас тут наследник престола в гостях, а в доме убивают.
Произнес он это с легким упреком.
Таржицкий побагровел:
– Вы…
Он открывал и закрывал рот, понимая, что не находит слов, способных выразить должным образом чувства, его обуявшие. И Глеб, как-то вдруг разом успокоившись, наблюдал со стороны за этим человеком, находя его одновременно нелепым и слабым.
Он вдруг отметил и болезненную одутловатость лица. И желтоватые глаза. И столь же желтоватые, что свидетельствовало о немалых проблемах с печенью, пальцы, вцепившиеся в галстук. Испарину на лбу. И совершенно несчастный взгляд, в котором виделась немалая растерянность.
Таржицкий не сводил взгляда с татуировки.
Узнал?
– Мы… – Земляной вытер пальцы о штаны и поморщился, вспомнив, что костюм у него практически новый, – мы вот спросить желаем, кто это там так разорался?
В экипаже было прохладно.
– Сиди, – велели Анне. – Сиди и жди… и прости, но мы просили тебя уехать.
Ей сунули под спину подушку, будто пытаясь этой малостью откупиться. Анна молчала. Она пыталась понять, как следует вести себя.
Она знала, что теперь способна двигаться. И до тьмы дотянется.
И дотянулась, просто чтобы успокоить. Растревоженная, та вполне могла бы бед натворить.
А дальше?
Следует ли ей уйти? Сейчас, пока она одна в экипаже и ждет… почему, собственно говоря, она вообще ждет?
– Анна? – дверь приоткрылась. – Сидишь? Вот умная девочка, спокойная, не чета твоему обалдую… на вот…
Запястье Анны обернула суровая нить с холодным камешком.
И дед отступил:
– Я буду рядышком, только… дело такое… возьми ее сейчас, и что? И ничего. Вывернется. Я эту поганку с малых лет знаю, юркая, что твоя ящерица. Скажет, что хотела познакомиться с обретенною дочкой, спасти ее от чудовища, или еще какую муть придумает.
Дед чертил на ладони Анны узоры, и те вспыхивали искрами, чтобы уйти под кожу.
– А к остальным ее не привяжешь… она умелая, да… вот и скажи, что все зло от темных? Светлая же, но тварь… да… так что, девочка, уж потерпи, ладно? А после я все объясню.
Анна потерпит. Она слегка наклонила голову, показывая, что слышит.
– И Глеба твоего я попридержу…
– В полночь, – голос был тихим, и говорить было немного неприятно, но Анна говорила. – В полночь Елена с кем-то встречается, кого-то ждет. Она сказала, чтобы сбежать. Но я ей не верю.
– И правильно делаешь. Ишь ты как, стало быть… Что ж, до полуночи у нас еще времечко осталось, но и ладно, но и хорошо… успеем встретить… приветить…
Анна не заметила, как он исчез.
Стало немного теплее. И еще она пошевелила пальцами, убеждаясь, что вновь способна шевелить. И ногами, которые немного затекли, а главное, что проклятие ожило, вцепилось в позвоночник. Но боль – это даже хорошо, это отвлекает.
– А ты не бойся. Не бойся… все сладится.
И тьма, свернувшаяся у ног Анны, согласилась, что все непременно сладится.
Когда-нибудь. У кого-нибудь.
Ожидание неожиданно затянулось. Анна считала про себя, после устала… снова начала считать, однако сбилась после двух тысяч. Вздохнула. Повернулась к темному окну, уставилась на мутное свое-чужое отражение, которое было и не отражением даже, а так, расплывшимся пятном.
Она прислонилась лбом к стеклу. Дохнула. Коснулась влажного пятна на оконце и руку убрала, заслышав шаги.
– Проклятие… Олег, ты знал, что сегодня важный день, и все-таки набрался… нет, я с тобой не поеду. Садись к ней.
– Мама…
– Садись, я сказала. Ничего-то тебе поручить нельзя. Кто сказал, что именно мужчины правят миром? Ты порой ведешь себя как полное ничтожество… Господи, за что мне такое наказание?
Дверца открылась, впуская запах чужих духов и Олега.
– Видишь, хоть кто-то меня слушает.
– Еще бы…
– Замолчи и сядь. И не вздумай к ней прикасаться! Слышишь, Олег?
– Слышу, слышу…
