Кит попытался возразить, но реальность была написана на лицах у них обоих. Элис могла не представлять, куда и почему ушел Джим, но если в ее мечтах было что-то постоянное, так это была картина их воссоединения. Тут были и слезы, и радость, но, самое главное, Джим с распростертыми объятиями и Мэри, наконец падающая в них. Элис, девица, вечно гордящаяся своим прагматизмом – само воплощение антиромантики – оказалась захвачена этой любовной сказкой, от которой не могла избавиться даже тогда, когда та разбивалась на куски перед ее глазами.
Джим снова с непроницаемым лицом уставился в окно. Элис буквально тряслась от злости и разочарования. Как могут люди считать, что им можно вот так срываться и уходить в чужие жизни? Это казалось ей непостижимым. Это бессердечно, жестоко, это подлее подлого. Ей стоило всех ее сил прикусить язык и не накинуться на Джима за то, что он такой эгоист, что он разрушил жизнь Мэри. Почувствовав это, Кит поднялся и положил руку ей на плечо, почти потянув Элис за собой.
– Думаю, мы должны идти, – сказал он. – Вы не хотите ничего с нами передать? Для Мэри?
С минуту стояло молчание. Элис была в ярости. Джиму было нечего сказать, и не то чтобы она была удивлена этим. Трус – он и есть трус.
– Передайте, что это все не имеет отношения ни к ней, ни к тому, что она сказала в последнем нашем разговоре. Я не хочу, чтобы она терзала себя из-за этого. Это не сыграло никакой роли, я все решил гораздо раньше.
– Что?..
Казалось, Джим не расслышал Элис. Или так, или же он просто не собирался больше отвечать на ее вопросы.
– Скажите ей, что мне очень жаль. Скажите, чтобы она жила дальше. – Когда он сумел оторвать глаза от окна и посмотреть на Элис, они блестели. – Она всегда заслуживала гораздо лучшего, чем я.
Кровать в гостинице была, как и положено, неудобной. Матрасные пружины впивались в ребра, полотняная простыня была протерта до прозрачности. Но заснуть Элис не могла не поэтому. Ее голова готова была взорваться – что сейчас произошло там, в коттедже, с Джимом?
Она все еще не до конца привыкла к тому, что они нашли его, не говоря уж про его утверждение – Мэри знала про то, что он не хочет быть найденным. И было не похоже, что Джим лгал. Все, что он говорил, вполне укладывалось в то, что они уже обнаружили – то, что он соскочил до того, как его выгнали с работы; как и говорил Гас, никакой «счастливой семейки» у него дома не было, иначе Джиму не пришлось бы бороться за свободу. Даже упоминание о выпивке имело смысл. Разве Тед не сказал, что позвонил в «НайтЛайн» после того, как приложился к бутылке? Это объясняло тот факт, что Мэри могла спутать их голоса, и, как Элис теперь сама убедилась, в остальном они тоже не слишком различались.
Но нет, Элис не должна – не может – верить словам человека, которого видела не дольше получаса, вопреки словам Мэри. Она должна выслушать Мэри. Но, если она попросит об этом, придется признать, что она проигнорировала пожелания Мэри и выследила Джима за ее спиной. И что Мэри на это скажет?
В голове Элис, словно закольцованная пленка на повторе, снова и снова прокручивались события предыдущего вечера.
И от этого Элис испытывала, мягко говоря, сложные чувства по поводу статьи в «Горне». С той информацией, которую она добыла вчера, она вполне могла написать очерк о расследовании. И Джек будет в восторге. И, может быть, этого будет достаточно, чтобы отогнать угрозу ее сокращения. Почему же она не испытывает совершенно никакого желания писать эту статью? Какой-то безумный парадокс – чем ближе Элис подходила к обнаружению Джима, тем все меньше ее расследование становилось про него…
