— Семь месяцев в условиях жесточайшей реакции, это же ясно. Горемыкин уволен, назначен Столыпин. Уроки пятого года не пошли впрок: у власти все те же: сыщики, феодалы, «лично-доверенные». Царизму, конечно, не уйти от своей участи: ему придется уступить свое место нам. Но сейчас нас ожидает чернейшая полоса, если мы отступимся. При реакции — кто знает, как пройдут выборы и вообще даже будут ли они. Мы не намерены сдаваться: партия была на гребне событий, она останется на гребне. Мы едем в Выборг.
— Пить пунш?
— Обсудить положение.
— Я и говорю: пить пунш.
— Мы апеллируем к народу.
— Благодарю за честь, поскольку вы начали с меня.
— Я вижу, — раздул ноздри депутат, — у вас какое-то очень странное настроение. Это бывает.
— От погоды.
— Что же сказать Павлу Николаевичу?
— Да ничего особенного: кланяйтесь.
Он пожал плечами.
— А как же он говорил о вас, как...
— Никогда не верьте тому, что обо мне говорят. Убежденно.
Он подумал, сел и встал снова.
— А от себя — можно вас спросить?
— Сделайте милость.
— По-вашему, если мы призовем... поддержат?
— Чужими руками думаете?
— То есть как, чужими руками? Мы же — выборные.
— Ах, вы о выборщиках? Так они вам через семь месяцев скажут.
— Нет, если мы призовем к активному...
— Выборщиков?
— Да нет же! Ну рабочих, ну солдат, крестьян, вообще.
— Левые социалисты, те, что держат массы, бойкотировали выборы в Думу. Умозаключите.
— А войска?
— За войска можно поручиться: нет.
Он покачал головой.
— А мы все-таки поедем.
— Скатертью дорога.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Они уехали, думцы. И через два дня выпустили воззвание: «Народу от народных представителей», в котором призывали «крепко стоять за попранное право народного представительства, не давать ни копейки в казну, ни одного солдата в армию».
Отпечатали... Есть ли кому на местах подхватить эти призывные листки?
Но через два дня — Центральные комитеты обеих социалистических партий, совместно с железнодорожным союзом, с крестьянским союзом, с социал-демократической фракцией Думы и трудовой группой, подписали манифесты к армии, флоту и крестьянству. Манифесты — не на розовой водице: в них говорилось ясно и просто:
«Перестать повиноваться незаконному правительству, встать разом, дружно и сильно, каждый за всех и все за каждого, свергнуть царское правительство — и созвать Учредительное собрание».
Словно в ответ на манифест, 17‑го восстала Свеаборгская крепость. Дело стало совсем серьезно. Я немедля созвал начальников дружин в обычной штаб-квартире нашей, за Московской заставой.
Вяло прошли отчеты с мест. Так, как будто все благополучно: дружины, в общем, в составе. Всего можно считать вооруженных по всем районам человек до 400; патронов на складах, разных образцов — тысяч до трех. Начать есть с чем.
Я поставил вопрос о роспуске Думы, о воззваниях, о Свеаборгском восстании. Ребята слушали хмуро, переглядываясь. Угорь беспрестанно почесывал ладонь: знак нетерпения. Когда я кончил, он сплюнул в угол и сказал с совершенным хладнокровием:
— Разогнали, — и бес с нею!
Щербатый кивнул. Остальные поддакнули.
— Ну, а с выборжцами, с воззванием ихним как быть?
— Куда Думу, — туда и их.
— Мы налогов не платим, солдат не даем — так нас это не касаемо.
— За Думу, товарищи, я, конечно, вступаться не буду, а свеаборжцев надо поддержать.
— Мы за свое, они — за свое, — уклончиво сказал Щербатый. — У каждого, браток, своя обида. Меня по шее били — они, небось, не чесались... Как ты там их назвал, — мудрено, не упомнил?
— А они — нашей державы? — полюбопытствовал Булкин. — Прозвище будто не наше?
— Наши же: те же рабочие и крестьяне, во флот и армию призванные.
— А далеко он, Свеаборг-то твой?
Я сказал.
— Фьють, — просвистал Булкин. — Без малого, значит, не под японцем. Рази туда дотянешься? Это какая помога!
— Не дело, — тряхнул волосами Угорь. — На заводах-то тихо. Одни двинем, дыхнуть не дадут: растлишься ни за что. Мои не пойдут, нет.
— Да не одни же пойдем! О том и речь, чтобы выступить сейчас со всею, что осталась за нами, силой. В Свеаборге и войска поднялись и флот. Есть на что опереться: мы их поддержим, а они нас. Если выступим дружно, если встанут все, кто еще может встать, сломим, товарищи! Вы меня выбрали, до сих пор верили мне, так теперь — слушайтесь: пришло время. Раздумывать не о чем. Надо спешно готовиться. Ведь ударить надо немедля, пока еще Свеаборг за нами. Теперь же решить, что кому делать по районам. С Нарвского начнем, с твоей дружины, Щербатый. У тебя как, остались подрывники?
Щербатый почесал над ухом и оглянулся на товарищей.
— Подрывники-то?.. Угорь тебе вроде как бы сказал, товарищ Михаил, милая твоя душа: мы на такое дело не согласны.
— Правильно, — подкивнул лохмами Булкин. — Ребята на этакое не пойдут.
— Раньше шли?
— Раньше шли, — хладнокровно подтвердил Угорь. — Раньше и время другое было: миром валились. А ныне, видишь ты, мир-то по домам расползся. А мы за него, что же, ответчики дались? На заводе меж товарищами разговор какой? «Бастовали, — говорят, — буде! Добастуешься до беспорточья». Во! А ты говоришь: выступай!