Я перебирал в уме, возвращаясь домой, имена и клички. Помимо начальников дружин, я мало кого знал в районных отрядах: только из Московской дружины, заставских, но тех от Угря не оторвешь. В «Васильки» завтра, все же, с’ездить обязательно надо. Хотя... вспомнилось. И раньше уже бывали недомолвки: бывало, даже шевелилось в душе подозрение, — нет ли в районах укрываемых от меня частных эксов. Странно посмеивались не раз и Булкин и Щербатый, когда я затрагивал этот вопрос. Тогда я проходил мимо, не задерживаясь, не до того было. А теперь, когда стукнуло... Если так, разве это остановишь?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дома, в прихожей, меня перехватила сестра. Подозрительно, по обыкновению, щурясь, она кивнула в сторону моего кабинета.
— Там тебя дожидается... какая-то...
— Кто?
— Не знаю... Какая-то... Ты поосторожнее. Я твоих дел не знаю. Но она, кажется, не в себе.
— В каком смысле?
— Так... — уклончиво сказала сестра, поджимая губы... — Если она тебе выплеснет кислотою глаза, я не удивлюсь.
— Вздор какой!
Я открыл дверь кабинета.
— Эля!
Глаза, — огромные, неподвижные, — светились из-под спущенного на лоб платка. Она привстала с кресла и села опять, крепко сжав резные тяжелые ручки.
— Мы выступаем в ночь.
— Сегодня?
Она кивнула.
— Из Свеаборга телеграмма. Революционный флот вышел в Кронштадт. Надо к его приходу... Я за тобой.
Часы пробили пять.
— Постой. Когда назначено выступление?
— В одиннадцать ночи.
— А пароход?
— Не нужно, я на катере. С Лисьего Носа.
— Вот это хорошо. Ты видела наших?
— Да. Обещали оружие и бомбы — не раньше девяти, к самому поезду. На Сестрорецкий вокзал доставят. Бомбы, впрочем, едва ли. Запалы есть, но успеют ли снарядить...
— А партийные дружины?
Эля бледно улыбнулась и провела рукой по волосам.
— Игорь говорит, там мало надежных... да и вообще... почти не осталось в дружинах людей...
— Словом, не выступят?
Она опустила голову и помолчала.
— Если бы ты видел, какая там, в Кронштадте, радость! Глебко, помнишь, вот чудесный, вот светлый... Как в Пасху... И я была... А сюда приехала... как в черную воду, сразу...
— Потому что здешние не идут, Эля. Кронштадтцы-то будут готовы?
— Они уж сейчас... матросы особенно... Да нет, все, все... К саперам на Косу с утра уже послали. От енисейцев представитель на совещании был, обещал — присоединятся.
— Енисейцы? Они ведь совсем было отошли?
— Там опять с пищей вышло...
— Ну, вот видишь. Все, значит, ладно.
— Очень мало оружия, Михаил.
— Арсенал возьмем, будет и оружие.
— Если бы... Дожили мы, все-таки, Михаил... Говорю себе, говорю — и все счастью своему не верю. Дожили...
— Поезд в девять?
— Девять десять.
— Времени много: успеем и пообедать. Я с утра не ел. Да и ты, наверное, Эля.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На Сестрорецком вокзале охрана усилена, но на этот раз на мне военная форма: жандармы подтягиваются при моем проходе, и Элины матросы, прямиком, волокут за мною корзину с оружием и патронами. Бомбы у Эли в ручной картонке. Четыре.
Уже здесь на вокзале — мы в сфере притяжения Кронштадта. Сквозь вечерний туман, сквозь дома, залепившие побережье, чувствуется, видится он — праздничный и могучий, налегший на воду затаившимися фасами готовых опоясаться огнем фортов. В вагоне людно, но тихо. Кажется, что слушаем мы Кронштадт — не одни.
В одиннадцать... Но не всегда начинаются по расписанию выступления. Или они не начинаются по расписанию никогда?
Глупо, но я, кажется, волнуюсь. Это от Эли. Она вся лучистая. И вся она легкая, легкая такая...
Лучше бы выступить до телеграммы. Конечно же, о ней знает и крепостной штаб. Если там не круглые идиоты — они изготовятся. Или даже начнут сами... Впрочем, — если енисейцы с нами, — им не с чем, пожалуй, и начинать. Тогда возьмем голыми руками.
Тронулись. Эля закрыла глаза: свет сквозь веки.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Долго стоим на Лахте.
— Когда вы шли из Кронштадта, не было погоды?
Эля отвечает, не открывая глаз. Только губы смеются.
— Зыбь.
Снова затарахтел паровик. На Сестрорецкой дороге паровозы не настоящие. Даша их зовет — керосинками.
Кондуктор прошел. Кто-то, бранчливый, окликает, брюзжащим, сиплым голосом:
— Почему с Лахты идем с опозданием?
Кондуктор встряхивает тяжелую сумку на плече.
— Не могу точно сказать. Матросов каких-то сняли.
Корзина наша...
Веки Эли чуть-чуть дрогнули. Но губы улыбаются.
Свет сквозь веки.
На Раздельной мы высаживаемся одни.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Шлюпка восьмивесельная. Не сразу нашли — по лесу. Болотисто здесь. Порубка запутала на обходе. Зыбь по заливу. Темь.
— Спускать шлюп? Или еще ждать кого будем?
Эля говорит коротко:
— Нет!
— Весла на воду!
— Не опоздать бы...
— Н-на! Дойдем духом. Навались, ребята!
Зыбь малая. Море холодом дышит в лицо. Эля, наклонясь, говорит тихо:
— Собственно, незачем было нам брать корзину. Что значит каких-нибудь пятьдесят револьверов на крепость!