Но линия обороны, идущая вверх по Днепру и далее вдоль порогов к Днепропетровску, держалась еще крепко, и на заводе пока чувствовали себя сравнительно уверенно, вне непосредственной опасности. Погрузив все оборудование, люди уже принялись за разборку подземного кабеля. Они, возможно, и не подумали бы свертывать работу, если бы в тот же вечер, когда Гонтарь вернулся из штаба, во дворе внезапно не появился Вовнига.
Старый лоцман прискакал на завод на хромой взмыленной кляче, которая, очевидно, осталась в колхозном хозяйстве единственной из всего конского племени. Да и сам лоцман выглядел необычно: он был в дырявой свитке, за плечами висела торба, а в руке вместо кнута — привычная длинная клюка, словно он собирался просить подаяние. Подъехав к крыльцу, он слез с мокрой лошаденки вконец изнуренный, разбитый, неспособный держаться на ногах. Опустившись на ступеньки, он долго не мог прийти в себя и в ответ на вопросы, сыпавшиеся на него, лишь печально качал головой:
— Не казак уже… Не казак…
Вовнига не случайно прискакал на завод. Пока Гонтарь добирался из штаба, верхняя линия обороны была сломлена. Немецкие танки, прорвавшись выше порогов, уже отрезали Запорожье и с другой стороны. Вовнига еле успел выбраться из села, чтобы предупредить своих шефов. И не случайно он сам решил отправиться в такую дорогу, не доверив этого поручения кому-нибудь помоложе: молодого могли бы задержать. Он рассудил, что старик не привлечет к себе внимания, а коня если заберут, то и пешком под видом нищего доплетется: для этого он и торбу нацепил.
— Спасибо, атаман. Спасибо за услугу, — растроганно обнимали его Гонтарь и Морозов.
— Ну а вы как тут? — немного отдышавшись, спросил Вовнига. — Управились?
Вокруг них все гремело и бурлило, как на пожаре. Снимали провода, раскапывали кабельные проходы, на себе подтягивали платформы под погрузку. Вовнига, поднявшись на дрожащие ноги и опершись на палку, смотрел на измученных людей и после длительной паузы сам себе ответил:
— Вижу. Сам вижу, что управились.
Помолчав еще немного, как бы взвешивая свои слова, тряхнул копной седых волос.
— Сказано, рабочий люд… Надежда наша… — Потом повернулся к Гонтарю и Морозову и взволнованно произнес: — А теперь айда. Медлить уже нельзя. С богом, хлопцы…
В эту ночь небывалая гроза разразилась над Запорожьем. Сверкали молнии. Раскаты грома доносились беспрерывно, словно вокруг города рушились скалы. Отовсюду доносилась стрельба. И во дворе завода всю ночь было бурно и неспокойно. Спешили вывезти из-под огня раненых, торопились снарядить последние эшелоны, с которыми отправляли и освободившиеся рабочие бригады.
Непрестанно лил дождь, повсюду один за другим разрывались снаряды, однако уже некогда было прятаться ни от непогоды, ни от разрывов. На всем пути от цехов до станции Восточной, забитом вагонами и платформами, суетились люди, там и тут мигали синие точки карманных фонариков, отовсюду слышались беспорядочные выкрики, шум.
Раненых отправляла Надежда. Их осталось немного — основную партию вместе с санчастью вывезли раньше. Однако пока отвоевали у железнодорожников крытый вагон и перенесли туда всех больных и раненых — а носить пришлось на самую станцию, — она устала до изнеможения.
Особенно измучилась Надежда со своим соседом Страшком. Он в эту ночь свалился с лестницы и повредил ногу, но никак не хотел признать себя раненым и протестовал против того, что его отправляют. Санитарок, которые пытались силой уложить его на носилки, Страшко разогнал и на все уговоры Надежды твердил одно:
— Не тревожьтесь об-бо мне, золотко. Мы еще п-потанцуем с вами. П-помните в-вечеринку?
Хорошо, что подоспел Влас Харитонович, который сгреб его своими могучими руками и без носилок, как младенца, перенес в вагон.
Немало хлопот причинил и Сережа. После смерти отца мальчуган привязался к Надежде. Он ни на шаг не отходил от нее и ни с кем другим не хотел ехать. Дважды отправляли его с семьями рабочих, и оба раза он возвращался. Едва уговорила его Надежда поехать вместе с ранеными.
Когда эшелон отправили, на дворе уже светало.
Дождь прекратился, и в разрывах между тучами пробивалась синева утра. Мокрая до нитки и обессилевшая, Надежда еле добрела до цеха.
Проходя мимо ремонтной мастерской, она заметила, что там тоже полным ходом идет демонтаж. Туда поспешно подгоняли платформы. До сих пор мастерскую не трогали: здесь производился ремонт танков и пушек.
За воротами мастерской гудел, постреливая дымками, видимо, последний отремонтированный танк. Около него толпились люди. Еще издали Надежда узнала по военной форме майора — уполномоченного с фронта, который прощался с Миколой. Потом Микола обнялся с другим военным. Что-то очень знакомое было в фигуре этого человека, и Микола почему-то его долго держал в объятиях. Но свернуть к ним, чтобы и самой проститься, у Надежды уже не было сил.
Превозмогая усталость, вошла она в цех, нашла Морозова, доложила об отправке раненых и, по его совету, пошла в бомбоубежище, где топилась печка, чтобы хоть немного отдохнуть. На полпути ее догнал Микола.
