Возвращение на завод Надежды сулило внести в их взаимоотношения новое, обещало перемену к лучшему. С первой же встречи он решил действовать через нее. Хорошо зная женские слабости, он был уверен, что вскружить голову племяннице Марка Ивановича будет нетрудно. Однако именно Надежда спутала все его карты. Она чуралась его ухаживаний. Пришлось направить на эту женщину и гнев Шафороста, и бдительность Стороженка, даже использовать аварию, чтобы восстановить против нее всех, а затем одному выступить перед нею в роли бескорыстного защитника. Но, добиваясь ее расположения, он в азарте сбился с заранее намеченной дороги, заблудился, словно в тумане, и сам незаметно поддался ее обаянию.
Недаром говорят, что если привлекательное недостижимо, то оно становится во сто крат привлекательнее. А Надежда оказалась для него не только привлекательной женщиной. В ней было что-то совершенно отличное и от его уральской невесты, и от многих других женщин, которых он знал, не говоря уже о Ларисе: что-то чарующе женственное, такое светлое и чистое, что при встрече ему самому хотелось стать светлее и чище. Поэтому в тот вечер, когда Надежда, ошеломленная аварией, рыдала на берегу у тополя, а он, утешая ее, возмущался бездушием Шафороста, Лебедю казалось, что он готов ради нее пойти на разрыв со всеми, даже с Шафоростом.
Неизвестно, как бы дальше развивались события, если бы на Запорожье не обрушилась гроза бомбардировок. Ужасы воздушных налетов испугали Лебедя и быстро отрезвили его от опьянения женскими чарами. В первые дни он прямо-таки не мог заставить себя вылезти из бомбоубежища и беспрерывно «болел».
Но как ни странно, этой спасительной «болезнью» он был обязан опять-таки Надежде. Еще при первой встрече с нею, пытаясь оправдаться в неприятной немой стычке в автобусе, ему пришло в голову сослаться на болезнь. Потом он не раз упрекал себя за неосторожное поведение в автобусе, которое немало повредило его отношениям с Надеждой, и за выдуманный радикулит. Но как пригодилась ему эта выдумка во время налетов! Лебедь захромал, приобрел даже палку. Нашлись и врачи, которые подтвердили обострение хронического радикулита. И на заводе ни у кого не было оснований упрекать больного человека за неявку на работу. А когда он порой, в часы затишья, появлялся в цехе, с трудом волоча ногу, многие рассматривали его появление как своего рода подвиг.
Надежду тогда тревожило его недомогание. Но Лебедь о ней уже не думал. Он лихорадочно отыскивал возможность вырваться из этого ада. А вырваться было уже нелегко. Город объявили на осадном положении. Трибуналы действовали беспощадно: дезертирство влекло за собой расстрел. Конечно, можно было бы скрыться, но Лебедь не хотел исчезать так, как это сделал потом Стороженко, навлекший на себя гнев и презрение всего коллектива. Нужно было найти законную возможность. И такая возможность сама пришла: Морозов послал его на товарную.
На станцию, которая подвергалась бомбардировке, Лебедь и не собирался ехать. Заводская полуторка, обнаруженная на шоссе разбитой, принадлежала не Лебедю, а инженеру с насосной, которого все еще безуспешно разыскивали. Выехав со двора, машина Лебедя сразу же свернула в противоположную от станции сторону и через час находилась уже далеко за городом. Лебедь был уверен, что за ночь город «накроется».
Может быть, за ночь он далеко убежал бы от Запорожья, если бы навстречу не двигалась волна свежих, наскоро переформированных воинских частей, спешивших к Днепру, чтобы закрыть прорыв. По разбитым, покрытым лужами и перепаханным танками дорогам, а то и без всяких дорог, прямо по пашне, по стерне, по свежим озимым посевам в несколько рядов тянулись длинные вереницы воинских частей на машинах, с пушками, тягачами, обозами, и эта волна поглотила в конце концов и Лебедя.
Тогда не спрашивали, да и некогда было расспрашивать, кто, куда и зачем едет. Заворачивали все, что могло пригодиться фронту, и Лебедь очутился в «дикой» колонне, как называли в то время автоколонны, состоявшие из разных перехваченных гражданских машин, брошенных на подвозку снарядов.
