Надежда смотрела ему вслед и не могла понять его растерянности. Она уже знала, что Ходак принимал участие в работе комиссии, разыскивавшей следы Лебедя; слышала она, что мальчик, не послушав отца, оказался между воронками на опасном участке шоссе, за что отец впервые в жизни до синяков выпорол его, а теперь, видимо, жалеет, что побил так сильно. Но она все же никак не могла постичь такой необычной для этого всегда спокойного человека растерянности. Почему-то невольно вспомнила рассказ дяди о случае еще из прошлой войны с одним солдатом. Этот солдат перед очередной атакой, как будто предчувствуя свою смерть, метался, не находил себе места, вспоминал родных и действительно после боя уже не вернулся.
А через короткое время, когда Надежда выходила из цеха и направлялась к машине, ей преградила дорогу взволнованная, санитарка.
— Скорее, Надежда Михайловна! Скорее!
— Что случилось?
— Вас Ходак зовет.
— Где он?
— В санчасти.
Когда Надежда вбежала в санчасть, Ходак лежал на кровати с широкой повязкой на груди, сквозь которую проступали красные пятна. Осколок мины пробил грудь почти насквозь. Запекшиеся губы в бреду чуть слышно произносили два имени — сына и Лебедя. Помутневшие глаза смотрели в потолок.
На какое-то мгновение они просветлели и улыбнулись Надежде.
— Ты пришла? Хорошо… — И сразу же снова лихорадочно заволновался: — Забери… Скорее забери у него чертежи… Только тебе доверяю…
— О чем ты, Павлик?
Но Ходак уже не ответил. Глаза погасли, веки смежились, рука безжизненно свесилась с кровати.
Надежда припала к телу Павла и разрыдалась.
Послышался торопивший ее сигнал машины. Стараясь подавить рыдания, она выскочила на крыльцо.
— Тетя! Тетя! — вдруг остановил ее детский голос.
Надежда вздрогнула: под дверью стоял мальчуган. Видно, его не пускали к отцу. Он стоял, как всегда, замурзанный, шмыгал своим вздернутым носом, в глазах, полных слез, отражалась глубокая тревога.
— Тетя! — умоляюще уцепился он за Надежду. — Скажите таточку, что я всегда буду слушать его. Всегда буду слушать. Слышите, тетя?
Внезапный перевод штаба фронта более чем на сто километров от Запорожья сам по себе говорил, что линия обороны по Днепру уже ненадежна.
Всю дорогу до штаба Надежда находилась под впечатлением утраты двух близких ей людей. Трагическая смерть Ходака просто ошеломила Надежду. Наверное, никто на заводе так болезненно не воспринял эту утрату. Но перед глазами почему-то все время неотступно стоял Лебедь.
Невольно вспомнились встречи с ним. До подробностей всплывала в памяти вся его горячая забота о ней в то время, когда произошла авария и ее чуть не выгнали из цеха. Конечно, в этой заботе Надежда впоследствии почувствовала и другое: Лебедь увлекся ею. И хотя она никогда над этим не задумывалась и инстинктивно старалась держать его на некотором расстоянии, однако теплота его отношения сама по себе через какие-то щелочки проникала в ее душу, и Надежда, как каждая женщина, подсознательно откликалась на эту теплоту.
Вспомнилась минута скорби. И как-то особенно отчетливо и ярко увидела она Лебедя на трибуне, когда он еще в самом начале войны перед многолюдным собранием клялся, что не пожалеет своей крови за Родину. И действительно не пожалел. А многие не верили! Брали под сомнение искренность его клятвы. Ведь дядя Марко не только не поверил, но еще и посмеялся после митинга: «А как же! Прольет всю кровь с трибуны, куда же ему потом на фронт?» «Ох, дядюшка, дядюшка, как же несправедливы вы были к нему…»
В штаб добрались уже в полночь. Над глухим и неприметным селом, раскинувшимся на склонах степной балки, разливался полный таинственности и скрытой тревоги свет молодого месяца. По горбатым и кривым улочкам сновали фигуры военных. На каждом шагу их останавливали оклики часовых:
— Стой! Пропуск!
После передачи по рации отчета Гонтарь пошел к командующему, а Надежде велел вернуться к машине, которую они оставили на краю села. С машиной к помещению штаба никого не пропускали. Надежда возвращалась по той же тропинке мимо пруда, через гать, затененную вербами. На краю гати невольно остановилась и засмотрелась, как в тихом плёсе плескался вместе со звездами молодой месяц. И снова почему-то вспомнился Лебедь.
Вдруг она встрепенулась: в свете месяца выросла знакомая фигура, к Надежде приближался тот, о ком она только что подумала. «Не может быть!…» — заволновалась Надежда. Но чем ближе он подходил, тем больше стиралось сомнение. Низенький картуз, хромовые сапоги, полувоенный костюм — в таких часто ходили партийные работники, и Лебедь любил им подражать — все сразу напомнило Лебедя именно таким, каким она видела его в последний раз, когда он садился в машину, чтобы ехать на товарную.
Надежда вышла из тени верб, стала посредине дороги и уже готова была окликнуть его, но он вдруг прошел мимо, словно чужой, как будто и не заметив, что она протянула ему рули.
Надежда оцепенела. Что это значит? Неужели не узнал? Бросилась ему вдогонку.
— Аркадий!
Тот не оглянулся.
— Аркадий Семенович! Товарищ Лебедь!
