Борис шел и думал, как радостно, мило она поздоровалась — действительно артистка. Он краем глаза смотрел на женщину, ближе которой совсем недавно у него никого не было. А теперь — такое отвращение к этим златокарим глазам, к длинным, словно наклеенным ресницам, к сочным ее губам, к упругим грудям, ко всей этой женщине, подарившей ему столько незабываемых минут. Неужели это возможно? Правильно говорят: «От любви до ненависти — один шаг». Так хочется влепить ей пощечину и, глядя ей в глаза, сказать: «Ты, Люба, мерзость». Если так скажешь, это все — конец. И он опять краем глаза посмотрел в ее сторону и увидел четкий профиль, нежную кожу шеи, большие — и не наклеенные, а свои, ресницы — желание дать пощечину пропало. Что же это со мной? Может, я зря так резко? Может, она и не виновата? И вообще у них ничего не было. «Свежо предание, а верится с трудом».
Взгляды их встретились.
— Ты серьезно? Что с тобой, Боренька? Разговариваешь со мной таким тоном, будто я совершила невесть какое преступление. — Люба попридержала его за сумку. — Объясни, пожалуйста, если можешь, в чем дело?
— Это ты должна мне объяснить.
— Что? Что я должна тебе объяснить?
— Тебе нечего мне объяснять?
— Совершенно.
«Странно, — подумал Борис. — Она ко всему еще скрывает».
Борис шел и некоторое время молчал, не зная, говорить ей о даче или нет? Но потом решил: раз уж встретились, видимо, это судьба, значит, надо говорить обо всем честно, а не ждать от нее самой признания. Не дождешься.
— Что, ты скажи мне, Боря, что я тебе должна объяснить? — «Неужели он узнал от кого-то про ночевку у Чубатого или про ассистента режиссера? — с ужасом подумала она. — Если это так, видимо, конец. Борис мне не простит ни за что. Он не из тех, кто может прощать».
— Зачем ночевала у Чубатого? На даче? — Он остановился и в упор посмотрел ей в глаза. И она не выдержала, дрогнула и отвела взгляд.
— Кто тебе сказал? Это выдумки. Люди с удовольствием смакуют всякие небылицы про артистов. А ты, дурачок, и поверил.
— Ну и ну! Ты что не была у него?
— Тебе это важно?
— Да, важно! — «А может, — подумал Борис, — она сейчас лисичкой, как раньше, прильнет и скажет не про любовь, а что-то другое, типа: «Прости меня, Боря, если можешь. Я виновата. Но я была вынуждена так поступить. Обстоятельства требовали. Путь на сцену, даже стыдно признаться, проходил и через дачу. Не по своей же воле, не по своему желанию. Прости, а? А что поделаешь — такова жизнь». Интересно: мог бы я ее простить или не мог? А зачем лезть на сцену через дачу? С интригами и грязью. А как же иначе?»
Долгое время шли молча. И Борис заметил, что лицо Любы стало чужим, холодным, покрылось пятнами. Он спросил, напомнил о своем вопросе.
— Что, смелости не хватает, или язык проглотила?
— Да не в языке дело! — Она начинала сердиться. — Ну была, была! Что из этого? И что я могу поделать, если путь на сцену не через парадные двери, а через дачу.
— Через постель, хочешь сказать.
— И через постель. Тебе хотелось — так знай. Думаешь, легче будет. И стоит ли обращать на это внимание?
— За кого ты меня принимаешь? — Борис даже остановился.
— За человека, который меня любит.
— И ты думаешь, ему наплевать, как ведет себя та, которую он любит?
— Зря ты, Борис, так болезненно все воспринимаешь.
— А как я должен?
— Проще.
— Что значит проще?
— Один мой знакомый по этому поводу говорил: «Хотя мы и разумные, но животные. Смотреть на это проще надо».
— Твой знакомый — скотина! Мне противно, что ты его цитируешь. Нашла мне классика!
— Может, ты и прав. Но как бы там ни было, я лишь тебя люблю.
— Что же это за любовь? И как можно говорить о любви, если сегодня с одним, завтра с другим? Я, извини уж меня, не понимаю! Это — надругательство над любовью. Тоже мне: «Я лишь тебя люблю». Ты что, за идиота меня принимаешь?
— Когда поймешь, может быть поздно. И нечего усложнять свою жизнь подозрениями. Нечего распалять фантазию.
— Я не настолько глуп, чтоб из меня делать чучело, посмешище. Формула о разумных животных — в мой девиз не входит. — Он на миг представил себе, как его любимую женщину ласкает Чубатый — все в нем моментально восстало. И вслух сказал: — Возврата быть не может. Все в прошлом. Спасибо тебе, Люба, за все хорошее. Спасибо. И — прощай.
Борис вдруг почувствовал, что простить ее не сможет, и пересилить себя, чтоб не обращать внимания на происшедшее на даче, выше его возможностей, резко повернулся и пошел к Фокину.
До отъезда Бориса оставалось совсем немного. Раздалось несколько звонков. Никаноров, как и его сын Борис, вздрагивали от них: они оба втайне ожидали Любу. А пришли ребята из команды.
Все сидели в большой комнате. Каждый думал о своем, что у него связано с Борисом. Разговор особо не клеился. И в основном речь шла о пустяках. Видимо, это всегда так. Пустяками люди пытаются заслонить то большое, неповторимое, что должно произойти через некоторое время. А многие вообще в таких случаях молчат. Даже говорливый тренер — нынче неузнаваем: как приехал, сел в углу дивана, так и сидит там, молчит, словно у него сильная зубная боль.
