Никаноров накрыл стол скатертью, потом позвал Вадима, и они быстро расставили на столе все, что было приготовлено на кухне.
— Прошу к столу, — пригласил он, — на дорожку немного подзаправимся. По обычаю положено. Прошу!
Парни пили лимонад и соки, Никаноров и Фокин — водку. Как бы там ни было, а это небольшое застолье несколько раскрепостило ребят. Послышался смех, появились улыбки, радостнее стали лица.
Ильич поднялся после тоста Никанорова. Он по-прежнему был грустен, задумчив, каким его не привыкли видеть. Высказав необходимые по этикету слова, он тут же повернул на то, что у него наболело.
— Я любил тебя, Боря, как сына любил. Душу вкладывал. Хотел сделать из тебя большого чемпиона. Да, Вадим, не смейся, и олимпийского. Была такая мыслишка. Серьезная мыслишка. И сделал бы! Ты способен им стать. Эх, Боря, Боря! Погорячился ты. Погорячился. Обождать бы надо. Перетерпеть. Время и не такое лечит. Оно — давно известно — лучшее лекарство. И еще какую бы свадьбу тебе справили. После чемпионата. Жену какую бы тебе отыскали. Да ты и сам бы нашел. Помнишь Лизу?
— Лучше не будем об этом! — нахмурился Борис. Потом посмотрел на часы и сказал: — Пора! Спасибо вам, Виктор Ильич, тебе, папа, за все хорошее, что вы сделали для меня. А теперь — пора!
Это были последние слова, которые Борис произнес дома.
