В день отъезда отца позвонил Угрюмов и сказал, что на директора «Красного вулкана» т. Никанорова поступила еще жалоба. В ней говорится, что весь материал на хозяйственные постройки в саду куплен по оптовой цене. Давно это было. Но все равно начнут ворошить. Все одно к одному. И действительно, радость и беда — сестры. Отец приезжал — радость. И еще какая! Завод второй месяц подряд выполнил программу — это уже больше, чем радость. А с другой стороны, какие последствия будут после третьей жалобы? Как мне вести себя? Ведь один выговор уже есть. А теперь — опять жалоба, не анонимка. Сейчас жалобщики в большом почете. Как они наловчились из мухи слона делать. И пишут, пишут, а органы раскручивают. И не просто раскручивают, но с пристрастием, скрупулезно, словно стараются врага народа выявить. И не иначе. Куда же мы идем? Слов нет, бороться с расхитителями, хапугами, спекулянтами и взяточниками надо, но нельзя же всех под одну гребенку. Видимо, кто-то перегибает. И крепко. То, что сказал Ивашин, не укладывается ни в какие рамки. — Никанорова кинуло в жар от воспоминаний о последней встрече с первым секретарем райкома партии подшефного района. Вместе с ним проехали на дорогу, которую строил завод. Остановившись на утрамбованном пятачке, они говорили о том, как работает Куманеев, как нехорошо с ним получилось. Они были одни: люди, присланные на строительство, обедали, собравшись в стороне, около голубоватого, с белыми занавесками, вагончика, а машина первого секретаря, на которой приехали, стояла вдалеке. Посмотрев на директора завода, Ивашин сказал: «У нас опять начинается очередной перегиб. Приходит ко мне недавно начальник милиции и говорит: «Нам дано официальное поручение установить наблюдение за руководителями, за всеми». «Я понял, откуда это идет. И про себя тут же решил доложить первому секретарю обкома партии, а может быть, и ЦК. И отвечаю начальнику милиции: «Только попробуй мне понаблюдать. Я так понаблюдаю, что всякое желание пропадет. Если хоть один шаг будет сделан, сразу вынесем вопрос на бюро. И можно не сомневаться — исключим из партии единогласно. Ты подумай сам, своей кудлатой надплечницей, на кого твой шеф замахивается?!» Теперь, думал Никаноров, органы могут и на меня выйти, если их поставят в известность. А всего жалоба. От того, кого за пьянство уволил. Но сколько хлопот принесет она, сколько нервов придется потратить, неизвестно. Пока трудно сказать, как все повернется. Видимо, следует поставить в известность первого секретаря райкома партии, председателя райисполкома. А там видно будет. Однако все эти напасти не могли вывести Никанорова из того приподнятого душевного состояния, в котором он находился после телефонного разговора с главным технологом завода Пармутовым, сообщившим ему куда более значительную весть: первая партия инструмента, вулкановского инструмента, изготовлена. Он уже поставлен на импортное оборудование — и теперь все станки работают. Теперь завод выполнит программу и в следующем месяце. А затем все дела свои закрепим вводом АПР. И уж там, где-то перед новым годом, можно будет попроситься в отпуск. Если все образуется с борсталями. Неужели придется одному? А где же Марина? Что мне делать? Женатый холостяк. Даже фильм есть под таким названием. А мне что до фильма? Теперь получу, наверное, еще строгий выговор с занесением. С занесением или без — какая разница. Пусть наказывают, лишь бы завод выполнял план.
Никаноров зашел в комнату старшего сына. Вроде, совсем недавно Борис учился, боксом занимался. Мужал, рос. На Любе Кудриной жениться хотел. Но все как-то не сложилось у него. И парень хороший. Наверное, слишком хороший. Гордый и сильный. Подающий надежды математик, до конца не раскрывшийся спортсмен. Фотографии его поединков на ринге стали самыми дорогими реликвиями. Комната сына — это своеобразный музей мастера спорта Бориса Никанорова, воина-интернационалиста. Здесь собраны все его письма, дневники, почетные грамоты и дипломы. Спортивная амуниция. В семье так решили. В память о Борисе, с думой о будущем. Уже несколько раз приходили пионеры и комсомольцы. Расспрашивали, смотрели фотографии, читали его письма. Дневники читать посторонним не разрешали. Письма — пожалуйста. Они были собраны в той последовательности, как их получали. С первого и до последнего.
Никаноров тоже перечитывал эти письма, начиная с первого, тихо роняя слезы на строчки солдатской, сыновней исповеди.
«Здравствуйте, мои дорогие! Очень о вас соскучился. Но не до сантиментов. На это времени не хватает. Служба идет нормально. Я уже полностью освоился с армейским распорядком. Рядом со мной много хороших, замечательных ребят. Есть, конечно, и нытики. Мы интенсивно занимаемся. Но мне эти нагрузки вполне по плечу: все же спортсмен. На тренировках, не говоря уже о соревнованиях, было гораздо тяжелее. К тому же я спортсмен не простой. А с титулом. Но об этом я не говорил пока никому. Скажу, когда наступит время. Вас всех обнимаю и крепко целую. Борис».
