— Ноги вытянуты! Колени не сгибать! Солдат… «Орлиный взгляд, стальная грудь, ее пули не возьмут» — как поется в песне.
Зина. Еще одно мое смятение. Одно из моих самых больших смятений.
— Запомни раз и навсегда — у нас нет никаких родственников!
Мы вскормлены молоком одной женщины. Есть вещи, которые запоминаются не как случайность, они остаются на всю жизнь как внутреннее ощущение. Это ощущение добра, оно и сейчас со мной.
Говорят, нас нельзя было накормить по очереди: если подносили меня к груди первым — я отказывался сосать, а если давали грудь раньше ей — я кричал до посинения. Так что женщина вынуждена была кормить нас обоих сразу. Какое это было мученье для нее, но не для нас, малышей.
— У нас нет ни родственников, ни друзей семьи. Если тебя кто-то спросит — отвечай только так.
Первым живым существом, которого я коснулся, когда протянул руку в мире, — была маленькая Зина. Своими еще неуверенными ручонками мы ощупывали лицо, глаза, губы, мы, вглядываясь друг в друга, пытались что-то понять в этом большом мире.
— Тем не менее, сестра, выбрось эту глупость из головы.
— Но почему?
— Потому что это чистейшая правда, и нет никакого смысла выдумывать что-то другое.
В комнате стояли две детские кроватки, но я устраивал настоящие истерики, если нас с Зиной разлучали. Мы лепетали и плакали вместе. Особенно заразительны были смех и улыбка. В нас звенели одни и те же колокольчики, мы мусолили одни и те же игрушки, и нас даже выкупать не могли иначе как двоих сразу.
— Была случайность. Ты это поймешь позже. А пока ты должна знать, что это не более чем простая случайность.
Но было и первое обнаженное тело, которое я увидел. Наверное, тогда мы стали уже довольно взрослыми, раз я все еще помню это, и довольно отчетливо. Помню, как был изумлен, обнаружив, что наши тела не совсем похожи, что существует небольшое отличие, но отличие довольно странное. Позже я стыдился своих мыслей. По этой причине я и старался избегать Зину, достигнув отроческого возраста, когда многие вещи уже начинают смущать. Как бы то ни было, но сначала у нас друг от друга секретов не было.
Время от времени нас двоих отвозили, именно двоих, так как разъединить нас было невозможно, в какую-то странную больницу. Там я почему-то должен был позволять какой-то женщине брать себя на руки и целовать. У женщины было бледное, почти бесцветное лицо, и она не могла сдерживать слезы. А я должен был называть ее «дорогая моя мамочка». Еще там был мужчина, гражданский, но всегда очень важный и строгий. Я его не боялся, но терпеть не мог. А он брал меня на руки, и я его должен был называть «папочка», чего, правда, никогда не делал.
В эти моменты я всегда чувствовал несправедливость: почему эта женщина, от которой пахло медикаментами, не возьмет Зину тоже на руки и не поцелует? И почему Зина не называет ее «моя дорогая мамочка»? И почему ее не обнимал этот противный хмурый мужчина, у которого рука как бревна?
А между поездками были добрые, наполненные миром, спокойствием и радостью дни, когда нас ничто не разлучало.
— Я — это ты.
— И я — это ты!
— Ты — это я.
— И ты — это я.
Но вот как-то вечером, когда уже совсем стемнело, как в сказках о чудовищах, явился тот строгий мужчина. Он взял меня на руки и стал объяснять:
— Ты уже совсем большой мальчик. Да и мама вернулась из санатория. Пора тебе ехать домой.
Я ничего не понимал. Что бы это могло значить? Да, я уже большой мальчик — я бегаю по двору, лазаю через забор, умею включать телевизор, строить замки, а Зину превращать в принцессу и драться за нее с разными змеями и драконами, я уже достиг Луны и летал к звездам. Но что означало ехать из дома домой — не догадывался, как ни ломал голову. Прежде чем я что-то понял, та женщина, которая меня вскормила, растила и купала, одела меня по-дорожному. Я не противился, так как был уверен, что речь идет об одной из обычных прогулок, и ждал, что сейчас оденут и Зину. Но этого не произошло. Тот чужой мужчина мягким голосом сказал: «Ну, пойдем, деточка». Я все еще не понимал, что происходит. Тогда он поднял меня на руки и, не обращая внимания ни на мои крики, ни на то, что я колочу его ногами в живот, — ни на что не обращая внимания, посадил меня в машину и увез.
Зина, мое самое большое смятение…
Поляна, где размещался палаточный городок, защищена от волосатых дубовых гусениц поясом золы, смешанной с инсектицидным порошком. Достигнув этой защитной полосы, гусеницы останавливаются на мгновение, словно в недоумении, а затем поворачивают назад, пробираясь сквозь ряды движущихся к ним навстречу по инерции сородичей. Мы начинаем уничтожать этих гусениц. Зина переступает через полосу золы на один-два шага — туда, где гусениц поменьше, и как-то деликатно, можно сказать, даже кокетливо давит их носком туфли.
Я же, наоборот, с остервенением топчу гусениц там, где их больше. И хотя нам это занятие, разумеется, не доставляет удовольствия, мы стараемся, словно все зло, какое только есть в мире, у нас сейчас под ногами, под волосатой тонкой кожицей этих ползающих тварей.
