Конечно, своего сына или, может, дочь он не смог бы вызвать к себе в кабинет для доклада — они наверняка нашли бы занятие поинтереснее, чем стоять перед главой семьи и выслушивать нравоучения. У себя дома капитан явно не был командиром.
А вот рядовой Вишан Михаил Рэзван в канцелярии командира батареи чувствует себя неловко, не зная, что делать с этими проклятыми руками, плечами, в какой позе сидеть, чтобы это выглядело строго по-военному.
— Мне кажется, есть и у тебя проблемы, Вишан, не так ли?
— Как у каждого, товарищ капитан.
Удивляюсь и сам своему тону. Но командира это вроде устраивает.
— Ну и?..
— Докладываю вам, что они в большей или меньшей степени из области прошлого.
Капитан весь подается ко мне. Вижу только его глаза. Конечно, он ждет от меня бог знает каких сенсационных признаний.
— То есть уже ничем не поможешь?
— Да нет… товарищ капитан. Буду стараться совершенствовать их в дальнейшем.
— Что совершенствовать?
— Я думал, вам доложили, что у меня со строевой подготовкой дела обстояли неважно, особенно со стойкой «смирно», приветствиями, поворотами… Но сейчас, думаю, я справляюсь с ними. Это отметил и командир отделения. А командир взвода в качестве поощрения разрешил мне увольнение в город, в воскресенье после обеда.
Я изо всех сил стараюсь, чтобы в уголках рта у меня опять не появилась эта предательская, скверная усмешка, из-за которой возникало столько неприятностей. Все, что я сказал капитану, я сказал по простой причине — хотел дать ему понять, и притом так, чтобы это выглядело как можно серьезнее, — что все его попытки превратить наш разговор в доверительную беседу напрасны. В силу обстоятельств мы слишком неравны по положению: я — всего лишь солдат его батареи, он — командир подразделения, и каждый останется при своем. Однако капитан словно читал мои мысли…
— Ты помнишь книгу «Мош Теакэ» [10]?
— Проходили в школе, товарищ капитан.
— Ну и что там говорил старик, помнишь? «Капитан — отец роты, а рота — его дочь».
— Я точно не припоминаю.
— Это изречение обесценено еще во времена царя Гороха. Но в любом случае, как ни верти, офицер должен быть своего рода отцом для солдат, которыми командует и за которых отвечает.
Что ж, это касается только капитана. А я не офицер и в мыслях не держу стать когда-либо офицером. Мы оба хорошо понимаем это. В таком случае какой смысл имеет эта беседа? Нет, все-таки имеет. Если офицер, «как ни верти», должен быть чем-то вроде отца для своих солдат, то, следовательно, каждый солдат должен быть чем-то вроде сына для офицера. И не каким-нибудь, а послушным и благоразумным. А если у солдата есть трудности, проблемы… А если офицер не знает, что это за проблемы, то как помочь в таком случае солдату?
— Других проблем у меня нет, товарищ капитан!
— Хорошо, Вишан!
Капитан встает со стула и протягивает мне руку.
Вот тебе и на. Как надо поступать, когда старший хочет пожать тебе руку на прощанье, я и этого не знаю. Да и ладонь у меня потная… Но капитан словно не замечает моего смущения.
— Ну, ладно, Вишан. Но все-таки помни, что для тебя эта дверь всегда открыта. Заходи, если надумаешь. Понял?
— Понял, товарищ капитан.
Но про себя я решаю никогда больше не переступать этого порога. По крайней мере по собственной воле… Мало того — я постараюсь сделать все возможное, чтобы не давать повода для вызова к капитану.
— Можешь идти!
Козырнув, поворачиваю налево кругом и мысленно подаю себе команду: рядовой, вперед, шагом марш! Думаю, что на этот раз у меня все получилось довольно неплохо.
Мне было около четырех лет, когда меня так жестоко вырвали из ставшего родным гнезда. Был светлый домишко, в стенах которого я сделал свои первые шаги, играл, беззаботно бегал, хлопая дверьми. Была и женщина, которая вскормила меня, — молодая, красивая, пышущая здоровьем, всегда веселая — она напоминала большого ребенка, всегда готового принять участие в наших играх и проделках. Она всегда пела для нас, и мы любили петь вместе с ней. И еще был низенький мужчина с усиками, словно приклеенными шутки ради. Помню, как мы заставляли его вставать на четвереньки, превращая в лошадку, а сами карабкались ему на спину и что было сил колотили пятками по бокам, покрикивая: «Но, но-о, ленивая!» Наконец, была Зина, мое второе «я», без которой я не мог ни есть, ни спать, ни бегать, ни смеяться, — словом, существовать.
Но был и тот, другой мужчина, который силой увез меня в незнакомый дом. Первое, что он сделал, опустив меня в гостиной на ковер, — протянул мне большой, сложенный вчетверо носовой платок. Но так как я не сразу понял, чего от меня хотят, он сам поднес платок к моему лицу и произнес первые слова, которые я от него услышал в моем новом доме:
— Высморкай нос!
Здесь же, рядом, оказалась и женщина, которую время от времени я посещал в санатории, но еще более постаревшая, более бледная и усохшая. Она была аккуратно причесана, празднично одета, и от нее пахло духами, — видимо, по случаю моего приезда.
— Приехал?
