Но ребенок не может плакать на полупохоронах, даже если ему двенадцать лет от роду. Я делал все, что в моих силах, чтобы ни о чем не задумываться. Я боялся быть откровенным с самим собой. Лучше так, не знать ничего, не узнавать ничего, не верить, не надеяться. И только тогда, после стольких лет, я вновь вспомнил домик, где был вскормлен, где впервые встал на ноги, где произнес первое слово. Человечек с короткими усиками, красивая, всегда в хорошем настроении женщина, девочка, с которой меня не могли разлучить ни на минуту.
— Вбей себе в голову: у нас нет родственников, у нас нет друзей, у нас нет никого.
Однажды я собрался пойти поискать их сам. Но заколебался. Пойти? Не пойти? Я боялся.
Наступило лето.
Мой родной отец… В это лето мне суждено было потерять его окончательно.
Я не был совсем неподготовленным к этому. Много раз я думал о такой возможности. Но если и должно было это случиться, то не иначе как при трагических обстоятельствах. Мой отец не мог исчезнуть, как обыкновенный человек. То есть умереть от болезни, погибнуть в транспортной катастрофе или как-нибудь в этом роде. Мой отец мог исчезнуть только в результате таких катаклизмов, которые сотрясают землю, затмевают солнце, выплескивают воду из русел рек и раскалывают надвое небосвод. Откуда мне знать, что несчастье произойдет из-за детской игры, наивной и глупой, как все детские игры?
Отец видел, что со мной что-то происходит. Надо было что-то изменить в моей жизни. Остановились на областном пионерском лагере, что на территории нашего района.
— Как мы его оставим одного?! — беспокоилась мама.
— Он не один, там сотня детей.
— Пусть так, но кто позаботится о моем?
— Он о себе сам позаботится, потому что уже не маленький.
— Все-таки было бы лучше здесь, на наших глазах.
— Надо и ему понемногу выходить в свет.
— Здесь, дома, у него есть все.
— Но нет друзей его возраста. Он должен пожить в коллективе.
Огромная спальня, ряды коек. Мы пели, шутили, смеялись, кидали друг в друга подушками, а когда уставали — успокаивались каждый под своим одеялом.
И тут ребята, те, что были из соседнего района, начали какую-то странную игру. Сыпались язвительные шутки по адресу нашего района, нас, его жителей. Над нами смеялись. В нашем районе, мол, готовят мамалыгу величиной с грецкий орех и стерегут ее с дубиной. А когда мы поехали в Крайову, то, чтобы насолить тамошним парикмахерам, якобы набили себе в головы гвоздей и испортили машинки для стрижки и ножницы. Говорили, что у нас в районе ощипывают живот у наседки, чтобы цыплята могли сосать. Что мы выходим к поездам с сеном, чтобы накормить паровоз. Что у нас создали козью ферму, где получают не только молоко, но и маслины (имея в виду козий помет). Что в нашем районе нет ни одной ямы, которая не была бы начинена свалившимися туда дураками. Что мы кормим ослов лимонами, а под хвост подставляем стаканы и получаем лимонад.
— Знаете численность населения в столице их уезда? — спрашивает один у другого серьезным тоном.
— Тысяч десять, — отвечает другой так же серьезно.
— Да нет же… Девяносто тысяч… со свинооткормочным комбинатом!
— Да у них свиноматки в кино ходят, а своих поросят возят на машинах в школу.
Я полез драться. Но вскоре обратил внимание, что никто из нашего района не поддержал меня. Фактически это была и не драка. Вокруг меня сомкнулся круг обидчиков. Меня дергали за пижаму и, дразня, разбегались в разные стороны:
— Слизняк, потому что сын председателя района!
— Ему бы дома, у мамочкиной юбки сидеть. Поросеночек мамин. Ну, пойди-ка сюда! Цо-цо-цо! [11]
Я никак не успевал схватить обидчика и отлупить как следует. Все ловко увертывались, а я молотил кулаками по воздуху.
С одной из верхних коек мне на голову набросили одеяло и шумно радовались, причем и те, и наши, когда я споткнулся и упал. После полуночи все уснули как убитые. Их можно было проучить палкой, или стянуть за ноги с кровати, или вымазать черным сапожным кремом, или вставить бумажки между пальцами и зажечь.
Я мог отомстить тысячью способами. Но мне было не до них. В эту ночь я начал свое большое путешествие. Я начинал свой основной эксперимент. Они так сладко спали. Так спокойно.
— Прощайте, ребята!
Остановился на пороге, чтобы проглотить застрявшие в горле слезы.
— Вы достаточно поиздевались надо мной, но…
Порог пионерлагеря был для меня тогда порогом перед входом в небытие. Прежде чем переступить его, человек может простить с высоты своего величия ошибки тех, кто оставался по эту сторону.
— Но я все-таки прощаю вас!
Они были несправедливы ко мне сегодня вечером, но когда завтра они проснутся и увидят, что меня нет… Завтра… Как они будут искать, как будут звать меня, как у них будет неспокойно на душе… Сколько хороших слов они будут говорить обо мне. И так будет всегда, до глубокой старости, когда и они на пороге мира иного смогут простить всех, кто нагрешил.
