Тот дом скорби, который я за эти почти уже как два года привык видеть, который я знал практически в полных деталях, снаружи и внутри – его больше не было. Куда-то пропала унылая, выгравированная темно-серыми буквами надпись «Городская больница № 17», куда-то исчезли решетки на окнах и вечно грубый, покачивающийся от постоянного недосыпания охранник. Вместо надписи теперь была яркая… вывеска чтоли… даже не знаю, как назвать ее, на которой значилось: «Городской дом исцеления. Мы рады пожелать Вам здоровья!» Куда-то испарились решетки на окнах, а в самих окнах появился яркий свет. Когда же я привычно поднялся по ступенькам, меня поприветствовал какой-то совершенно уже не знакомый мне красиво одетый молодой человек, сказав, дай Бог памяти, что-то вроде «Заходите, пожалуйста. Доброго Вам здоровья!» – и великодушно открыл мне дверь.
После этого я еще минут десять приходил в себя во входной зале. Да и сама эта зала изменилась, кстати говоря, тоже. Не стало обветшалых стен и тесного, маленького гардероба с вечно огрызающейся и хамящей женщиной лет тридцати пяти. Вместо них было что-то вроде огромного паркетного зала – стены сменили свой цвет на какой-то травянисто-зеленый, а вместо гардеробщицы Маши была улыбающаяся женщина лет тридцати, которая, когда я подошел к ней, также поприветствовала меня, великодушно помогла снять мое пальто и, выдав мне бирку, снова-таки пожелала мне доброго здравия.
Признаться, я не ожидал. Я настолько привык к этому бывшему «желтому дому», что увидеть теперь его иным для меня было совершенно удивительно. Тем более гораздо удивительнее были новые люди – внимательные, и, не побоюсь этого слова, действительно участливые.
Когда же я поднялся по какой-то новой красивой витой лестнице на второй этаж, моим глазам пришлось удивляться снова. Исчезли узкие, вечно плохо освещенные коридоры и теснящиеся в них люди, исчезли уныло-желтые стены и длинный-предлинный ряд дверей в них с многообразными и плохо понятными названиями специализаций этих врачей – вместо них были широкие, ярко освещенные и просторные коридоры с какими-то голубовато-белого оттенка стенами (и, как мне показалось, даже как будто бы чем-то светящимися), а от кучи дверей с табличками с плохо читаемыми названиями специальности ожидающих за ними «лекарей» практически не осталось и следа – их место заняли какой-то пяток резных деревянных дверей.
Изумленный, я шел по этому коридору куда-то вперед, плохо осознавая, куда же теперь мои больные ноги несут меня. Я шел и слышал какую-то удивительно красивую негромкую мелодию, разлитую по помещению… На мгновение мне показалось, что я узнаю ее – в ней были знакомые мне тональности, однако потом я был вынужден признать, что, хотя общая тональность ее мне и знакома, ритм мелодии был совершенно нов для меня. Однако же она была удивительно красивой, эта музыка – такой красивой, что, каюсь, в какой-то миг мне даже захотелось прослезиться.
Но если бы только музыка… Неизвестный мне аромат пронизал весь этот чудесным образом преобразившийся коридор – он также, как и загадочная музыка, был необычен и в то же время приятен для меня.
Я неспешно шел по коридору, смотрел по сторонам и не переставал удивляться. Казалось, что эта самая до боли уже привычная «Городская больница № 17» перестала ей быть и стала… музеем изобразительных искусств, чтоли. Я говорю «музей» потому, что привычные мне ранее голые стены теперь были украшены картинами – это были картины наших классиков, это были картины о любви, радости и «простом человеческом счастье», которое мы все так жадно ищем и ждем.
Я не знаю, как описать все это, в каких словах представить это вам, читающим сейчас эти строки, чтобы вы могли понять меня, чтобы я смог передать вам все то океаническое многообразие чувств, захлестнувших меня в том момент… Мне показалось, что я попал не в больницу – мне показалось, что я попал в Рай… или, по крайней мере, в комнату ожидания на пороге к нему.
Я шел по этому загадочному коридору и не видел никаких других товарищей по несчастью. Не было вечно толкающихся у дверей кабинета больных, не было запаха спирта, заполнившего все помещение, не было медсестер и медбратьев, толкающих свои тележки по узкому коридору – не было ничего нормального… привычного, чтоли.
Когда же я почти подошел к первой резной двери в этом коридоре – из нее практически в то же самое мгновение вышел врач. Врач… признаться, врачом его теперь можно было назвать с большой натяжкой – привычным мне врачом, во всяком случае. Мужчина лет двадцати пяти, одетый в синий халат, улыбнулся мне и сказал: «Не стесняйтесь, проходите. Мы рады вас видеть». С этими словами он открыл дверь в свой кабинет, пропуская меня вперед. Я послушно вошел.
