До самого утра я не спал, а огненного шарика больше не видал. Он исчез, видимо, вместе с сухим треском. Поутру, как только заиграла заря, с земли ушла ночь я стало светло, я пошел к камню. С ним тоже ничего не случилось. Он стоял на круглом подносе плеса, словно гранитная горушка, и только тут я заметил, что острия у него уже не было.
Ранней весной я готовлюсь к рыбной ловле. Из кордовой нитки мастерю садочки, заготовляю для мереж ивовые прутики, а потом из них плету ловушки. Из конского волоса готовлю продольники и лески. Как-то в последние апрельские дни мой сосед, колхозный конюх Матвей Прутков, принес мне целый хвост от умершего по старости коня Гвоздика и намекнул:
— Не просто так отдаю, а когда тебе будет удача, накорми меня трехразовой ухой.
— Ладно, кум, согласен, — ответил я Матвею, оборвал с хвоста длинные волосинки, а остальное выбросил. Те волосинки я повесил в сенник на гвоздик, думаю, если понадобятся, то возьму их в июле, пару лесок окручу.
В мае с юга прилетели ласточки, заняли свои родные гнезда. В моем сеннике, под самыми стропилами, гнезд, что мазанок, было полным-полно, наверное, десятка три, а то и больше.
Однажды я ловил рыбу на лудах большого Онего, и там меня застал шторм. Набежала волна, перевернула лодку, а меня, как малое дитя, по милости на берег выплеснула. Оправился от беды, а лодки так найти и не мог, видно, утопла со всеми ловушками, лесками, продольниками. В тот памятный день пришел я домой — и сразу в сенник, ищу глазами конский волос, а его будто корова языком слизнула, нету. Куда, думаю, делся? Спросил у сына:
— Ты, парень, конского волоса, что в сеннике висел, не брал?
— Нет, — серьезно отвечал сын, — сам не брал и никому его не отдавал.
Погоревал я и решил снова идти в конюшню и просить конюха наладить мне от лошадей длинных волосинок. Конюх сперва отнекивался, а потом, когда я принес ему двух щук, трех крупных судаков и пару язей, с радостью согласился и в тот же день принес большой пучок волос. Я из того волоса изготовил несколько ловушек и по зорям стал на рыбалку ездить, удача большая была.
Через месяц мой сын и говорит:
— Помнишь о пропавших волосинах, что в сеннике на гвоздике висели.
— Ты их нашел?
— Нашел.
— Где?
— В ласточкиных гнездах. Мастеровые птицы. Сделано так, как, пожалуй, мало кто может смыслить.
— Поди, все врешь? — строго спросил я.
Володька рассмеялся, рукой махнул:
— Если не веришь, могу показать.
Мы отправились в сенник. Сын взял в руки легкую лесенку, поставил ее к ласточкиным гнездам, проговорил:
— Полезай, тять, только птенцов из гнезда вынимай осторожно.
Достал из гнезда я одного ласточкина птенца. Был он еще мал и хрупок, только что на нем появилось оперение, а уже хорохорился, в руки не давался, буйно пищал, а бедная матушка летала над моей головой и все время кричала, словно выговаривала: «Не трогай, положи обратно, вырастут детки — в твоем доме всех мух съедят». И тут я увидел, что одна ножка птенчика была привязана конским волосом на настоящий узелок, а другой конец волоса вмазан в стенку гнезда.
— Вот так умницы, — проговорил я, не без восхищения рассматривая ласточкину работу. Осторожно положил малышку обратно в гнездо и по лесенке спустился на пол сенника.
В солнечный день мы с Чеботаревым поднялись на вершину Крутой сопки, что расположена в сорока километрах от Ладвозера. На ее плошке остановились. С такой высоты перед нами открылся лесной мир на многие десятки километров. Мы видели голубые массивы ельника, еще не тронутые механическими пилами, заросли березняка, уходящего вдаль. Справа синел большой сосновый бор. Мы видели, как змеились ручейки и речки, рисовались покосные полянки. Среди леса, точно зеркальные заплатаны, лежали голубые озера. У наших ног рос мелкий ельник. Он был очень густ, и перешагнуть его было трудно. Его надо обходить стороной, чтобы достигнуть хорошего спуска с сопки.
Максим опустил свой посошок на мелкие еловые кусты, из них выбежала глухарка-копалуха, на другом конце плошки послышалось ее ворчание. Серая птица, вытянув шею и распустив подпаренные крылья, топталась на месте и непрестанно кудахтала. Кого-то звала или ругала нас за вторжение в ее владения. Через минуту на ее зов без всякой опаски высыпали ее детишки. Одежонка на них была черная с едва заметными белыми перышками на крыльях. Один птенец вышел на валежину, почистил свой клюв и скрылся в мелкой поросли.
— Веселая семейка, — проговорил Максим. — И никого не пугаются.
Мы сели на валежину рядом с небольшой кучей прошлогодних веток. Я снял с плеч рюкзак, Максим взял меня за руку и показал на плоский камень. Там сидел зверек, одетый в полосатую майку, хвост пушистый, глаза маленькие.
— Бурундук, — прошептал Максим.
Бурундук, словно здороваясь с нами, приветливо покачал головой. Он сидел на камне, и мы догадались, что он очень просит нас уйти с сопки, освободить ему место.