Вода в речке, как летняя заря по утрам, чуть голубая, прозрачная. На большой глубине каждый камешек простым глазом увидеть можно. Бывало, из любопытства бросишь в воду медяшку тонкую, и кажется, что она не на дно улеглась, а покачивается на воде да поблескивает. Идешь по травянистому ковру берега, смотришь на реку, любуешься, видишь и слышишь, как вода светлые пузыри пускает, а потом из того места голубой фонтанчик веером забьет, залюбуешься, до чего ж тут добро. Особенно в вечернюю пору, когда перед самым заходом солнышка тот фонтанчик расцветку принимает, шумит, вздыхает легко и протяжно.
В такой-то вот речонке облюбовала себе место для житья красная рыба форель, по-заонежскому, торпа. Не водоросли привлекли ее в эти места, а студеная вода с обилием больших и малых легких водопадов, с красивыми спадами на перекатах, сплошь усеянных маленькими камешками. Нерестится форель в верховьях. Там спады сильные, быстринки крутые и песчаные рыбьи тропинки ясные. Весной в водоразлив да в дождепады осени поднимается форель из большого Онего в реку Андома. Дойдет до устья Самино-реки, и часть форели да лосося поднимается по Самино в верховья, а часть под деревней Пустошь сворачивает в протоку и заходит в Пажу. Из устья Пажи поднимается форель по крутой, винтовой каменной лесенке до большого горюч-камня, который возвышается посреди омута подле деревни без названия. Деревня не сохранила до наших дней своего имени, и только каменные плиты, лежащие на земле, напоминают, что тут когда-то стояли постройки. Неподалеку от тех плит, у самого берега, стоит полуразвалившийся домик рыбака и охотника. Водяная лесенка для прохода форели — многоступенчатая, с бойкими спадами, шумит неугомонно и перекидывает свои воды через зубчатые глыбищи камней. Вода в этом месте источила камни, создала между ними узкие проходы, маленькие протоки, рыбьи тропинки, песчаные дорожки. По этим тропам торопится форель в свои исконные места. По узким протокам между камней, по лесным перекатам, в извилинах чапыжника плывет она к высоким бурливым спадам в глухомань лесную.
Поздней осенью, в ноябрьскую шугу, оставив в Паже выметанную икру, зарытую в песок, да сторожей каянчиков, форель и лосось скатываются обратно в большое Онего.
На этот раз мне не повезло. С утра была хорошая погода: дул легкий ветерок и шел мелкий накрап дождя. Земля вольно дышала, дымилась испариной. Было тепло и даже немного парко. Но только успел я наладить лески, как погода резко изменилась, подул сиверок, дождик прекратился, вода в речке заискрилась.
Переходя от омута к омуту, используя все свое уменье, я выловил только с десяток форелин-ложечниц я этим остался доволен — на уху хватит. К полудню серо-пепельные облака рассеялись, выглянуло солнышко а поклева все равно не было. Так, наедине с рекой да с золотыми кувшинками я просидел на берегу большого омута до поздних сутемок. Чтобы не застала ночь на распутье на голом месте, я смотал удочки, надел за плечи рюкзак, перешел небольшой перелесок, спад, еловую гряду, вышел к рыбному долгому плесу. Посередке этого плеса стоит бахвалится, к себе зазывает красивый островок с точеными соснами. Перейдя речку вброд, я выбрался на мысок и на сухой гряде решил коротать ночь. Высокая и довольно раскидистая сосенка приняла меня под крышу своего теремка.
В лесном кряжу не дома на задворках: дрова искать не надо — срубай любую сухостоину, разводи горячий костер, будет тепло и весело. Но я больше всего люблю огонек, когда в нем горят сухие ольшанины, от такого костра всегда пахнет вяленой говядиной.
Скоро под сосной запылал огонек. Рядом в плесе стало светлей, а метрах в пяти от огня, за лесной стеной, царила пустая темнота, безмолвная и настороженная. Лес притих, задремал — ни шороха, ни звука. Подле моего огонька, в спаде, лениво урчала вода, обижаясь, видно, на то, что небо худо отпускает для речки дождя, а поэтому она мельчает, мало веселится.