Лейкин, Николай Александрович [7(19).XII.1841, Петербург, — 6(19).I.1906, там же] — русский писатель и журналист. Родился в купеческой семье. Учился в Петербургском немецком реформатском училище. Печататься начал в 1860 году. Сотрудничал в журналах «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки», «Искра». Большое влияние на творчество Л. оказали братья В.С. и Н.С.Курочкины. С начала 70-х годов Л. - сотрудник «Петербургской газеты». С 1882 по 1905 годы — редактор-издатель юмористического журнала «Осколки», к участию в котором привлек многих бывших сотрудников «Искры» — В.В.Билибина (И.Грек), Л.И.Пальмина, Л.Н.Трефолева и др. Основная тема многочисленных романов, повестей, пьес, нескольких тысяч рассказов, очерков, сценок Л. - нравы петербургского купечества. Однако комизм, с каким Л. изображал серость купеческо-мещанского быта, носил поверхностный характер. Основной жанр Л. - сценки. Даже его романы («Стукин и Хрустальников», 1886, «Сатир и нимфа», 1888, и др.) представляют собой ряд сцен, связанных единством лиц и фабулы. Л. привлек в «Осколки» А.П.Чехова, который под псевдонимом «Антоша Чехонте» в течение 5 лет (1882–1887) опубликовал здесь более двухсот рассказов. «Осколки» были для Чехова, по его выражению, литературной «купелью», а Л. - его «крестным батькой» (см. Письмо Чехова к Л. от 27 декабря 1887 года), по совету которого он начал писать «коротенькие рассказы-сценки».
— Далеко, однако… ѣхали, ѣхали… говорила дама, выходя на станціи изъ поѣзда на платформу.
— Что за далеко! Пятьдесятъ съ небольшимъ верстъ, отвѣчалъ ея мужъ. — За то ужъ тутъ будетъ настоящая дача. Это не то, что въ пригородныхъ мѣстахъ, гдѣ-нибудь въ Лѣсномъ, въ Гражданкѣ или даже въ Шуваловѣ. Какая тамъ дача! Человѣкъ на человѣкѣ сидитъ. Ни воздуху настоящаго… ничего… Въ Шуваловѣ воздухъ-то еще хуже, чѣмъ въ Петербургѣ въ Казанской или Пушкинской улицѣ, особливо въ срединѣ лѣта. А тутъ ужъ прямо лоно природы.
— Такъ-то оно такъ, однако ты разсчитай проѣздъ. Вѣдь и проѣздъ дороже…
— Проѣздъ дороже, но за то помѣщеніе и жизнь дешевле… Тутъ вѣдь дачъ въ томъ смыслѣ, какъ ты привыкла понимать, нѣтъ. Живутъ въ деревнѣ, нанимаютъ у крестьянъ избы. Иванъ Васильевичъ въ прошломъ году платилъ за избу изъ трехъ комнатъ что-то сорокъ рублей съ дровами. При этомъ садикъ.
— Да неужели? удивилась жена.
— Изъ-за этого-то я тебя и привезъ посмотрѣть помѣщеніе въ здѣшнихъ мѣстахъ. Гдѣ ты найдешь какую-нибудь дачу въ Лѣсномъ или Гражданкѣ за сорокъ рублей, не говоря уже о Шуваловѣ! Да и вообще здѣсь жизнь дешевле. Здѣсь нѣтъ ни разносчиковъ-торговцевъ, ни этихъ самыхъ акулъ-мужиковъ шуваловскихъ и парголовскихъ, старающихся содрать за бутылку поддѣльнаго молока пятіалтынный.
Они сошли съ платформы. У платформы сидѣли въ полуразвалившихся телѣжкахъ два мужика. Худыя, заморенныя лошаденки потряхивали бубенчиками.
— Не подвезти ли, ваша милость? послышалось предложеніе.
— Въ Капустино.
— Въ Капустино? Да что съ васъ взять-то? Рубликъ положьте.
— Что ты, что ты! Да вѣдь Капустино отъ станціи всего три версты.
— Мы, ваше благородіе, считаемъ четыре.
— Мало ли что вы считаете. Да хоть бы и четыре! Развѣ можно за четыре версты…
— За восемь гривенъ садитесь! крикнулъ краснорожій мужикъ.
— Чего ты лѣшій, цѣну-то сбиваешь! Анаѳема! Баринъ и рубль бы далъ… обругалъ его мужикъ съ подбитымъ глазомъ.
— Тридцать копѣекъ, посулилъ баринъ.
— Шагай пѣшкомъ.
— Грубіянъ!
Мужъ и жена тронулись въ путь. Грязь была непролазная. Приходилось проходить по узенькой протоптанной тропинкѣ. Ноги скользили. Сдѣлавъ шаговъ тридцать, мужъ обернулся и крикнулъ:
— Сорокъ копѣекъ дамъ!
— Да вѣдь оттуда порожнемъ придется ѣхать.
— Зачѣмъ порожнемъ? Мы обратно поѣдемъ.
— А долго тамъ пробудете?
— Да дачу намъ посмотрѣть. Къ обратному поѣзду насъ и привезешь.
— Такъ вѣдь это на четыре часа. Ну, полтора рубля положьте.
— Тьфу ты пропасть! Рубль…
— Не бери, Силантій, дешевле полутора рублей. Баринъ дастъ. Я цѣны сбивать не стану, ежели мнѣ двугривенничекъ пожертвуешь, сказалъ мужику съ подбитымъ глазомъ краснорожій мужикъ.
— Ну, рубль съ четвертью.
— Дешевле не поѣду, отвѣчалъ мужикъ съ подбитымъ глазомъ и отвернулся.
Мужъ и жена стали шептаться.
— Надо дать, сказала жена. — Тутъ просто утонешь въ грязи. У меня хорошіе польскіе сапоги въ семь рублей. Что за радость ихъ испортить!
— Ну, давай, чортъ тебя дери! раздраженно крикнулъ мужъ.
— Пожалуйте сюда обратно. Мнѣ нужно съ товарищемъ разсчитаться, а денегъ у меня нѣтъ.
— Зачѣмъ же мы къ тебѣ по грязи обратно пойдемъ? Подъѣзжай сюда самъ.
— Понимаете, ваша милость, мнѣ нужно ему двугривенный отдать, а ежели я къ вамъ поѣду, онъ можетъ подумать, что я и совсѣмъ уѣду, пояснялъ мужикъ съ подбитымъ глазомъ.
— Ну, да ладно. Поѣдемъ вмѣстѣ. Дѣйствительно, барынѣ шагать грязно. Баринъ добрый, авось, за это мнѣ пятачокъ на стаканчикъ пожертвуетъ, прибавилъ краснорожій мужикъ и, стегнувъ лошадь, поѣхалъ вмѣстѣ съ товарищемъ.
Мужъ и жена стали садиться въ телѣжку къ мужику съ подбитымъ глазомъ.
— Двугривенничекъ вы прежде вонъ товарищу позвольте, сказалъ тотъ. — Это ужъ за меня. А мнѣ потомъ двугривеннаго не додадите.
Мужъ далъ. Краснорожій мужикъ подбросилъ двугривенный на рукѣ.
— Четвертачекъ, баринъ, четвертачекъ. Еще пятачокъ къ этому прибавьте, проговорилъ онъ. — Это ужъ отъ себя.
— За что? Съ какой стати?
— Помилуйте, да за что же нибудь я къ вашей милости подъѣзжалъ. Вы мнѣ пятачокъ на шкаликъ дадите, а мы за васъ Богу помолимся.
— Ничего я тебѣ больше не дамъ, отрѣзалъ мужъ и сталъ подсаживать въ телѣжку жену.
Краснорожій мужикъ заругался:
— Экъ, сквалыжникъ! А еще баринъ. Нѣтъ, видно, не баринъ, а шушера изъ какихъ-нибудь бродягъ. Да и въ барыни-то себѣ такую же подобралъ.
— Молчи, мерзавецъ! крикнулъ мужъ.
— О, такъ сейчасъ и испугался! Такъ сейчасъ и замолчалъ! Много тутъ такой шентропы шляется. Шляпу надѣлъ, да и думаетъ, что онъ и баринъ.
— Вася! Да кликни ты городового. Вѣдь долженъ же быть тутъ гдѣ-нибудь на станціи городовой!
— Какой же, милая, въ деревнѣ городовой! Нѣтъ, ужъ надо такъ оставить, пренебречь, пробормоталъ мужъ, влѣзая въ телѣжку, и крикнулъ мужику съ подбитымъ глазомъ: — Пошелъ скорѣй!
Возница стегнулъ лошадь и поѣхалъ. Краснорожій мужикъ не унимался. Онъ тоже ѣхалъ сзади и продолжалъ ругаться.
