Водяной полностью

Октябрь на дворѣ. Сѣверная природа захирѣла и умираетъ. Порѣдѣлъ лѣсъ. Желтые листья березъ и липъ, сдуваемые осеннимъ вѣтромъ, катятся по дорогѣ и образуютъ сугробы около плетней и заборовъ. Были уже и морозы — утренники. Коричневой ржавчиной покрылась листва рябины, съежилась, и пурпурово-коралловыя ягоды ея еще рѣзче выдѣляются на оголенныхъ вѣтвяхъ. Покраснѣлъ широколистный лопастый кленъ въ садахъ, посѣрѣла ольха. Дуетъ вѣтеръ, завываетъ, свищетъ и вздымаетъ на рѣкѣ волны. Лодка караульнаго заводскаго сторожа Минея вытянута на берегу, а самъ Миней сидитъ около своей караулки на скамейкѣ, вынимаетъ изъ корзины начищенные красные грибы и нижетъ ихъ на веревку, образуя ожерелье.

— Что жъ, дядя, рыбу не удишь? говоритъ проходящій мимо него молодой человѣкъ въ охотничьихъ сапогахъ, съ ружьемъ и лягавой собакой.

— Какое теперь уженье! Вишь, вѣтеръ-то какой! Вотъ грибами занялся. На вѣтру живо высохнутъ, отвѣчаетъ Миней.

— Я къ тому говорю, что ты прежде ухищрялся и рыбу удить, и грибы на веревку низать.

— Пробовалъ, но нѣтъ возможности. Поплавокъ вѣтромъ гонитъ и захлестываетъ. Нѣтъ, ужъ теперь насчетъ уженья — аминь. Съ каждымъ днемъ все хуже и хуже… Даже мережекъ ставить нельзя — снесетъ. Развѣ вотъ что верши… Впрочемъ двѣ верши у меня со вчерашняго дня погружены, да что — безъ толку. Когда самъ разыгрался; то одна рыбная ловля — неводомъ, да и то плохая. Рыба вѣтру не любитъ, она въ вѣтеръ не стоитъ… Въ вѣтеръ она въ разбродъ и въ глубь уходитъ. Да и самого боится, когда онъ сердится.

— То-есть кто это «самъ» и «онъ»? спросилъ молодой человѣкъ, присаживаясь.

Миней посмотрѣлъ на него насмѣшливо, покачалъ головой и сказалъ:

— Какіе вы чудные! Словно махонькій. Кто въ водѣ живетъ? Кто рѣкой командуетъ?

— А! Русская демонологія! Господинъ водяной?

— Однако, вы тоже потише и съ насмѣшками-то надъ нимъ не очень… замѣтилъ Миней. — Вы вѣдь на рѣкѣ не живете, въ бурю на лодкѣ не ѣздите, а я отъ рѣки питаюсь, такъ мнѣ нужно себя осторожно держать. Зачѣмъ такъ? Къ чему? Ничего отъ этого, кромѣ худого, не выйдетъ.

— А онъ развѣ мстителенъ и любитъ гадить?

— Оставьте пожайлуста. У меня въ рѣкѣ верши съ каменьями опущены. Верши денегъ стоятъ. За нихъ, кому не надо, по три-то гривенника дадутъ. Трудился тоже, плелъ — и вдругъ снесетъ.

— Ой, ой, ой! Какой ты суевѣрный!

— Не суевѣрный я… А зачѣмъ баловать? Коли мы отъ рѣки кормимся, то должны его почитать и намъ не слѣдъ такія рѣчи слушать.

— Или ужъ онъ тебѣ, сѣдой мститель, успѣлъ насолить? не унимался подсмѣиваться молодой человѣкъ.

— Бросьте, баринъ… Васъ честью просятъ. Вамъ наплевать, а мнѣ изъянъ. Вѣдь еще налимья охота впереди. Теперь налимъ пошелъ.

— Ну, ладно, ладно…

— Да что: ладно! Коли говорить объ немъ, то безъ смѣшковъ. На Захарія и Елизавету мы ему съ зеленовскимъ лѣсникомъ въ складчину поросенка прожертвовали, а вы раздражаете.

— Какъ поросенка?

— Да такъ… При всей нашей бѣдности, а вотъ сложились и поросенка для него купили.

— И въ воду кинули?

— Не по берегу же бѣгать пустили.

— Что жъ это? Жертва?

— Не жертва, а пускай его съѣстъ. Надо же его ублаготворить, чтобъ добрѣе былъ.

— Фю-фю-фю! Однакоже, какъ ты боишься-те этого самаго водяного.

— Не боюсь… Тьфу… Да, боюсь… Да и долженъ его человѣкъ бояться, коли отъ рѣки семью кормитъ. У меня семья-то самъ-шестъ. Это не боязнь, а почтеніе… Просто хочется съ нимъ въ мирѣ жить.

— Нѣтъ, ужъ совсѣмъ боязнь, коли даже и жертвоприношеніе поросенкомъ.

— Не я одинъ… Вы поговорите-ка съ рыбаками. Всѣ его почитаютъ, отвѣчалъ Миней. — Другіе его еще три раза за осень-то кормятъ.

— Отчего же ты лѣтомъ его не боялся? допытывался молодой человѣкъ — Цѣлое лѣто мы съ тобой удили рыбу, и ты ни разу…

— Какіе вы странные! Оттого, что лѣтомъ онъ смирный… Лѣтомъ онъ волнъ не подниметъ, не бурлитъ. По веснѣ съ полной водой пошалитъ, да и покончитъ. Весной мы тоже подчасъ его ублаготворяемъ. Но весной онъ смирнѣе… Весной онъ еще съ просонокъ… Весной онъ отъ зимняго сна еще не очухался и только потягивается. Да и слабъ онъ весной, потому отощавши съ зимы-то. Вѣдь всю зиму не ѣвши, разсказывалъ Миней.

— А зимой онъ спитъ?

— Да вѣдь вы знаете, такъ зачѣмъ спрашивать! Зимой ледъ… Видали развѣ вы изъ-подъ льда бурю?

— А лѣтомъ? Что онъ лѣтомъ дѣлаетъ?

— Эхъ, какъ хочется знать! Сами не вѣруете, а хотите знать.

Миней покачалъ головой.

— Ты мнѣ разскажи, отчего онъ лѣтомъ-то смирный? приставалъ молодой человѣкъ.

— Лѣтомъ ему не до того. Лѣтомъ онъ нѣжится. Лѣтомъ онъ съ русалками.

— А куда же русалки-то къ осени исчезаютъ?

— Послѣ Ильина дня имъ конецъ. Какъ Илья Пророкъ холодный камень въ воду опуститъ — тутъ имъ и конецъ. Онѣ тепло любятъ.

— Умираютъ, что ли?

— Да почемъ же я-то знаю! Нѣтъ ихъ послѣ Ильина дня, да и все тутъ. Слыхали ли вы, чтобы кто-нибудь русалокъ послѣ Ильина дня видѣлъ?

— И до Ильина-то дня ихъ никто не видитъ, опять улыбнулся молодой человѣкъ.