Тогда заговорили о погоде. Отец Сергий привел слова Чехова о том, как погода влияет на характер русского человека.
— Я ведь и медициной занимался, — сказал он как бы между прочим, начиная одеваться. — Эндокринология — интереснейшая наука, скажу вам. Много там непонятного, но интересно. Так что, видите? Будь у Арины пианино, я вам на прощание сыграл бы что-нибудь, ну, например, фокстрота, как говорят сейчас, твиста.
Сгурский рассмеялся. Отец Сергий тоже рассмеялся, походил по дому.
— Люблю ученые разговоры, — сказал он. — Я один здесь. Есть в Обдерлино дьячок, но с ним ни о чем не поговоришь. Да и бирюк он. А так спасибо. С вами говорить приятно.
— Но я не говорил, — ответил Сгурский.
— Но вы, я видел, понимали меня.
— Я со священником ни разу, знаете, не говорил, не приходилось.
Отец Сергий понимающе кивнул, перекрестился и вышел. Старушка взялась за вязание.
— Уж как он по-научному все, — тихо проговорила она. — Страсти-то какие. Откуда человеку что дадено.
— До науки здесь, разумеется, далеко, — отвечал Сгурский.
Старушка изредка чему-то улыбалась, зевала, а вскоре пошла закрывать дверь в сенях.
Так же как и вчера, он сразу не уснул. На улице выла метель. Весь дом наполнился каким-то таинственным шумом. Казалось, кто-то скребется в окна, сильно топает по крыше, кричит, охает… И внутри дома от этого что-то тревожно носилось в воздухе вокруг врача.
Горела печь. Метались по стенам блики. Фантастичные старцы на иконах ожили, казалось, и сердито глядели на неспящего Сгурского. А проснувшись ночью, он вышел на улицу. От двери шарахнулась в сад собака. Где-то на другой стороне деревни просвечивало сквозь метель желтое пятно, изредка долетали упругие удары по железу, видать, били в рельс. А так темно — шелест снега, вой ветра да где-то рядом поскуливала то ли от страха, то ли от холода собака.
Утром Сгурский ушел на обход, когда старушка еще спала. Было темно, но метель стихала. Глухо, простуженно ворчали в деревне собаки. По улице шел бульдозер, очищая дорогу от снега.
Из домов уже выглядывали: ждали его. Врача просили зайти сюда и туда. И он носился целый день, забывая, что нужно отдохнуть, но после обеда, когда укладывал антибиотики, то увидел, что террамицина и тетрациклина почти нет, и понял: так или иначе придется ехать в район.
Вечером пришел затемно, договорившись с председателем сельсовета, что его отвезут на следующий день в район.
Старушка ушла в магазин за хлебом. Он сидел один в полутемной избе, слушал, как скулит собака, как трещит в печке огонь, глядел на окна, думал, что уедет, и если сюда пришлют другого врача, то не будет встречать он этих людей, с которыми познакомился и о которых знал уже почти все. И от этого было грустно думать, что именно здесь что-то не так, именно от этого люди теряют что-то…
Он думал и о том, что раньше ему в голову такие мысли не приходили, а тут вдруг появилось непреодолимое желание думать об этом и думать. Что общего, например, между ним и старушкой, между ним и попом? Только то, что они живут, люди и все. Вот здесь, казалось ему, он наталкивается на то, что, должно быть, люди потеряли, что еще надо найти. Он пытался до конца разобраться в своих мыслях, но скрипнула дверь, и в дом вошел отец Сергий.
— В потемках сидите? — спросил он. — Соскучились, вероятно, у нас?
— Сижу, — ответил Сгурский. — Так лучше. Думаю я вот о чем: знаете, я столько уже людей встречал, миллион, больше, и думаю, что встречу еще миллион, и все время новые люди, всю жизнь…
— Интересно? — тихо проговорил священник.
— А хочется, чтобы они были все близкие, рядом, знакомы — вот. Думаю об этом, и ничего глупая моя голова не может придумать.
— Бог и объединяет как раз, — проговорил священник, поглядел на врача и усмехнулся.
— А! Бросьте вы со своим богом! — с горечью воскликнул Сгурский. — Давайте выпьем? — предложил он. — Мне на дорогу дали, знаете, спирту, медицинского, на всякий случай, вдруг обморозился бы. Размешаем и выпьем.
— Это, впрочем, можно, — ответил неуверенно священник. — Я, редко бывает, выпиваю: на людях все.
Врач уже достал двухсотграммовый пузырек, вылил спирт в кружку. Он даже засмеялся от удовольствия, оттого, что не нужно будет думать, ждать завтра, а выпьет, и будет хорошо.
Он пошарил в столе, ища какую-нибудь закуску, но не было и хлеба, растерянно оглянулся на отца Сергия.
— Ничего нет, — сказал. — Закусить нечем.
— А, ладно, — отвечал священник. — Найдем чего-нибудь.
Сгурский опять кинулся искать, но ничего, хоть шаром покати, и ему стало досадно.
— Нет ничего, — произнес опять Сгурский. — Знал бы, зашел в магазин.
Он сел, но не мог усидеть, встал.
— Да что вы беспокоитесь, — сказал отец Сергий, — я тут нашел кусочки хлеба, закусим. Я всегда так.
