Сгурский разлил по стаканам разбавленный спирт. Они, чокнувшись, выпили. Сгурский нащупал кусочек черствого хлеба на столе, разломил его и начал есть, глотая сухой хлеб, чувствуя, как у него приятно пошло тепло по телу. Священник начал доставать из кармана еще хлеб, уронил его и, нагнувшись, пошарил рукой по полу, чертыхнулся, махнул рукой и, вынув из кармана другой, закусил.
— Хороший спирт, — сказал Сгурский.
— Ничего, — отвечал священник, встал и начал одеваться.
Вошла старушка, зажгла лампу.
— Ну, я пойду, тороплюсь, — буркнул священник, но сел, начал рассказывать о Толстом и просидел до одиннадцати часов.
Утром Сгурский стал собираться. Старушка засуетилась, согрела чаю, начала подметать.
— Мы тут вчера выпили, — сказал Сгурский, вспоминая, как искал хлеб, как шарил в столе, как потом торопливо пил холодную, теплом разливающуюся влагу, закусывал черствым, колким хлебом, и в темноте, в тишине было как-то очень хорошо. Вспомнил, что ему еще никогда не приходилось так вот пить. — С попом пил. Юмор! Ребята лягут со смеху!
— С кем ты? — спросила старушка, копаясь под столом, выковыривая веником что-то из углов.
— С кем? С отцом Сергием, — ответил Сгурский, глядя в окно на подъезжающие к избе сани — за ним. Врач почувствовал облегчение, теперь ему нужно одеться и он уедет.
— Мы спирт размешали, — оживленно рассказывал Сгурский, — еще как выпили.
— А чем же вы заправлялись? — спросила старушка.
— А отец Сергий хлебец какой-то черствый из карманов достал, а мы его и того, съели за здравие. Он, по-моему, любит выпить, а?
Старушка подняла что-то с пола и стала рассматривать.
— Что там? — спросил Сгурский, уже одевшись, собираясь расплатиться со старушкой, а она остолбенела, уставилась на кусочки хлеба, которые подняла с пола.
— Что это? — спросила она. — Что ж это такое?
— Отец Сергий вчера уронил, а найти не смог. Он, знаете ли, — засмеялся Сгурский, — закусывал хлебом, запил водой, р-раз и все. Он, знаете, такой чертов поп, не ожидал. Я вам сколько должен? Возьмите пять рублей, а то меня ждут.
— Так это ж просвиры, — продохнула старушка, показывая на кусочки хлеба, ничего не понимая и смущая этим врача, который уже поднял воротник, взял свой чемоданчик и хотел уходить. — Это ведь святой хлебец, — сказала она, обращаясь недоверчиво к врачу, не понимающему ничего и от этого совсем удивленному. — Что ж это?
— Какой такой святой? — удивился Сгурский. — Уверяю вас, что он его из кармана достал, ничего мы у вас не нашли.
— Вы, вы закусывали? — переспросила старушка, недоверчиво, торопливо, оглядываясь на иконы, было видно, что она все равно ничего не понимала.
Сгурский переминался с ноги на ногу, дожидаясь, когда же старушка успокоится. И только минут через десять, так ничего не поняв, вышел, сел в сани и поехал. За деревней он все думал об этом.
— Скажите, — спросил у возницы, оказавшегося прежним мужиком, везшим его сюда. Мужчина обернулся к нему. — Скажите, что такое просвиры?
— Это зачем вам? — спросил тот в свою очередь.
— Так, нужно, дело одно есть.
— Это, как сказать тебе, это пресный хлеб. Это когда в церквях-то причащают, то этим-то хлебом дают, и вина, будто хлеб-то — он тело Христово, а вино — оно кровь его. — Мужчина объяснил, поморгал, обдумывая, правильно ли объяснил, а потом, когда Сгурский все понял и уже задумчиво глядел на появившееся неяркое солнце, добавил: — Его пресным, тесто-то, пекут, в напраздники. Я нет, а моя старуха верует: бабы-то, они слабшее нас.
— Вот как, — сказал врач, думая о попе.
И больше до самого района они не сказали друг другу ни слова. Заигрывала метель, солнце спряталось, а когда подъезжали к Голикину, тучи плотно обмотали небо, провисли. Закружилась непогода, потемнело, ничего не было видно, только метель дудела во все свои снежные трубы.
— Ты, Митяй… не сыночка Емельяна Силатича? — в какой раз спрашивал дед Митрич агронома, подпрыгивая в бричке и стараясь подложить под себя выбившуюся солому. Агроном молчал. Старик достал из нагрудного кармана сигаретку, закурил, сторонясь от ветра, пыхнул дымом, закашлял и посмотрел на сутулые плечи агронома, его нагнутую голову в мокрой черной шляпе, — сбоку видны были свесившиеся ноги в резиновых сапогах, рука тяжело лежала на перекладине, — дернул вожжу, поворотил на обочину и ударил по лоснящемуся крупу лошади вожжой.
— Но, э-эх! — проговорил досадно старик, — ни в тебе аллюра, ничего. Скаженная, чертяка, а не коняга. Но-о-о!
Лошадь вытащилась на обочину, но передние колеса брички увязли в грязи. Лошадь остановилась. Подул ветер, поднялись соломинки с брички. Старик махнул вожжой. Лошадь выгнула спину и прыгнула, бросив вперед задние ноги и, чуть не опрокинувшись, вытащила бричку.
— Но, махонькая, — сказал старик, намотал вожжу на руку и начал думать об агрономе, посматривая в его сторону и порываясь что-то сказать. — Я, Митяй, правду сказал, что на машине никак нельзя, — обернулся старик.
— Да, да, — пробормотал агроном, спрыгнул с брички и на недоуменный взгляд старика только махнул рукой.
