Все в этот крещенский день были преисполнены друг к другу любви и дружбы…
Барственный Овсянников с некоторым недоумением наблюдал за мной и однажды снизошел и спросил: «Вы что, собираетесь на 105 рублей здесь всю жизнь прожить?» Я не собирался. Не из-за рублей, конечно. Просто из-за невозможности заняться в рабочее время чем-либо полезным. По примеру Купчинова и других я решил осенью устраиваться на газовую котельную, чтобы иметь свободное время для чтения и других занятий. Тем более, что зарплату газооператоров с этого года подняли в полтора раза.
Обстоятельства ускорили принятие этого решения. Вскоре после начала 1973 года в институте появился новый директор К. – бывший секретарь одного из райкомов партии. За ним числились разворованные 150 тысяч рублей, по тем временам крупная сумма. От греха подальше его списали в нашу тихую гавань. Он глянул окрест себя, и душа его уязвлена страданием стала: не институт, а какой-то приют диссидентов и сионистов. И начал действовать.
Но сначала гроза прогремела над головами начальников. Я видел нашего недавно столь гордого Овсянникова со слезами на глазах. Новый директор устроил погром. На собрании он заявил: «Есть работы, которые даже в готовом виде, когда откроешь – волосы дыбом поднимаются! И в 80 процентах вина в этом Овсянникова и Ефимова». Обратился к Вольскому: «Можете ясно сказать, что у нас есть, чего нет?»
Вольский с явным удовольствием, мол, посиди в этом дерьме, развел руками: «Да ничего нет. Площади складских помещений занижены. По паспортным данным – одни площади, заказчик привозит другие, мы меряем – третьи. А какие они в действительности, никто не знает…»
8 марта группа наших сотрудников отмечала в ресторане «Нижегородский». После вечера у гардероба я окликнул Юзика, чтобы взять у него номерок. Тут же к нам подскочил бойкий кудрявый молодой человек: «Если ты Юзик, то почему ты еще здесь?!»
К этому времени Юзик уже понял, что его кандидатскую будут футболить до бесконечности и пора эмигрировать. Проблема была с семьей. Жена Елена (русская) нигде не работала, ехать не хотела, ребенка не отдавала. В конце концов где-то через год они уехали. (Через какое-то время Елена, не найдя себе призвания, вернулась одна, и горьковские газеты с ее слов с удовольствием расписывал плохую жизнь на Западе, а потом она вновь эмигрировала. Юзик первоначально уехал в Израиль, но уже давно профессор престижного Принстонского университета).
Еще во время работы в Оргснабе он познакомил меня с семьей своего покойного учителя – Цветковыми-Сегал. Старший их сын Дима (Вадим) вольнодумствовал, создавал свою философскую систему и опасался попасть в психиатрическую больницу.
В Оргснабе я познакомился со своей будущей женой Татьяной Косткиной: они с подругой после Нового года пришли в наш отдел проходить практику. В этом же году она окончила ВМК университета и распределилась младшим научным сотрудником в Институт физики высоких энергий в поселок Протвино Московской области.
До лета в Оргснабе я не дотянул. Начались мелкие придирки. Да и не хотелось мне подводить своих протеже. В начале апреля я получил расчет – 60 рублей. На все эти деньги я купил для мужчин вина, а для женщин отдела – цветы, полностью разорив цветочный магазин на пл. Лядова (последние цветы пришлось взять в горшочках).
В декабре, когда я уже работал на котельной, расстроенная Наташа Макарова – а она работала в орготделе Оргснаба – сказала, что в отчетах за год, в графе «текучесть кадров» я числюсь уволенным за пьянство.
