Они снова вдвоём, мои родители, оба ставшие такими маленькими во время моего отсутствия. Худое тело отца неподвижно лежало на койке, полысевшая голова крутилась в стороны, и неспокойный взгляд искал кого-то конкретного. Им был я, до сих пор не имевший смелости подойти и пожать отцу руку. Мама подозвала, и у меня нет права отказаться сейчас. Я встал рядом, и отец взглянул в мои глаза. Сухие, буквально выцветшие. Они бы и хотели пустить слезу, да вот только жидкости в некогда могучем мужском теле больше нет.
— Здравствуй, родной.
— Привет, пап.
У меня дрогнула губа, и я запнулся в словах, еле успев договорить. Столько вопросов, и все они прячутся, дожидаясь особого момента. Стою и молчу, думая о том, как быстро отец превратился в чужого человека. Кажется, тут виновата не только его болезнь. Что-то случилось и до всего этого. Мне было стыдно, неловко, я сделал полшага назад, думая, что никто этого не заметит. Худые пальцы с толстыми суставами повисли у края койки — отец протянул мне руку. Я прикоснулся к нему, мурашки пробежались по предплечью, и я снова чуть отстранился, втайне желая совсем уйти. Попросить бы маму, как раньше в детстве, забрать меня домой и больше никогда сюда не возвращаться. Папа отвёл взгляд, словно прочитав мои мысли.
— Как ты? — мама спрашивала словно между делом, будто совершенно не в курсе, к чему всё идёт. Папа усмехнулся, имея на то полное право. И без вопросов понятно, как он себя чувствует. — Что говорят врачи?
— Всё по-прежнему. — От старческого настроя отцовского голоса мне совсем противно. Он ведь не имел права так быстро стареть, и я ещё далеко не всему научился. Где советы, которых мне так не доставало в детстве? Вот они, все здесь, скоро пропадут вместе с сердцебиением этого мужчины. — С утра давали овсяную кашу. Даже был лёгкий аппетит. Вкусно. А вы как?
Папа тоже, видимо, теперь умеет говорить только о еде. Его я ещё могу понять, кроме этого у него и нет больше ничего, но вот тогда что с мамой? Рацион питания папы для неё был важнее всего на свете. И вот теперь моё омерзение сменилось какой-то ревностью. Вообще не могу понять, почему ощущаю нечто подобное. Словно упускаю что-то из виду, некую крайне важную деталь, без которой никак не может сложиться общая картина. Чувствую себя совершенно глупым, от чего только лишний раз злюсь, стреляя глазами в сторону родителей, забывших, что я вообще здесь нахожусь.
— Мы вчера отлично посидели перед телевизором, — снова начала мама, будто специально не упоминая моё имя. Не забыть бы и мне самому, как оно звучит. — Смеялись, общались, тебя только не хватало.
Мама положила папе на руку свою ладонь. Тот заметил кольцо и чуть улыбнулся, обнажив рот, почти лишившийся зубов. Потрескавшиеся бледные губы растянулись в жутковатой ухмылке, и я искренне надеюсь, что отвращение не отразилось на моём лице.
Я сделал ещё полшага назад и теперь вижу всё — мои мама и папа сидят совсем рядом, такие миниатюрные, такие старые. Говорят ни о чём, ни о чём не думают, ничего не желают. Всё достигнуто, что хотело быть таковым. И вот он финиш, простой, но какой есть, и я не могу поверить, что они счастливы. Ложь, которую ощущал с самого детства, снова прыгнула наружу, кроме неё не получается ничего разглядеть. Лучше бы врали в лицо, вслух, но не разыгрывали бы подобные спектакли. Не удивлюсь, если отец вскочит на кровати, сделает сальто и громко скажет, опять же улыбаясь беззубо, что это всё розыгрыш. И вообще пошёл я нахуй с таким отношением к родителям. Неблагодарная, завистливая свинья.
Сжал телефон в кармане, резко ощутив желание во что бы то ни стало написать психологу, чтоб в яркости описать свои ощущения. Хочу непременно знать, откуда во мне столько ненависти, в том числе и по отношению к себе. Внутри лопается всё, что любил, и те, кто были мне дороги, превратились в объекты неприязни. Стыдно, да вот только обсудить на самом деле не с кем, и самые важные для меня, по сути, люди сидят и наслаждаются обществом друг друга. Так ли
— Как ты? — папа чуть поднял голову, всё ещё держа мамину руку в своей. Он обратился ко мне, из меня чуть не хлынули слёзы. Всё, что крутилось до этого внутри, в одну секунду обратилось в любовь, в жалость к отцу, который скоро умрёт, и я ничего с этим поделать не смогу. Так и получается, что двух его слов хватило, чтоб меня поставить на колени.
— Неплохо. Недавно повышение получил.
— Молодец. — Как же чертовски мне этого не хватало. И так всю жизнь. — Горжусь тобой.
Я отвернулся, пришлось. Сделал вид, что к горлу подступил кашель. На самом деле глаза мои намокли, и я зубами закусил палец. Готов снова поверить в Бога, чтоб тот выполнил мою единственную просьбу — пусть это будут последние слова моего отца, как бы подобное ни звучало. Лишь бы память о нём выглядела так — он смотрит в глаза и говорит о гордости к своему сыну,
