Соперник пожал плечами и подал — как всегда, на второй попытке, не слишком сильно. Митя отбил — удобно, под правую руку. Мальчик в ответ залупил посильнее. Сын в ответ вроде бы тоже размахнулся — но в последнюю секунду удар ослабил. Мячик шлепнулся на корт — сантиметрах в тридцати перед тем, что валялся почти у сетки. И точно на его траектории.
Тяжеловатый соперник кинулся догонять, его партнерша завопила:
— Аккуратней!
Но с предупреждением опоздала. Соперник в прыжке наступил на мяч, поскользнулся и с криком рухнул на корт. Болельщики дружно ахнули. Таня тоже прикрыла ладошкой рот. Она не сводила глаз с Мити и увидела:
Впрочем, радовались долю секунды — дальше, как положено, кинулись к соперникам, сочувствовать. На корт с бутылкой воды прибежала судья, тоже сразу к мальчишке. Травма, сразу понятно, серьезная — с корта так и не встал, прижимает к себе подвернутую ногу, подвывает от боли.
У Тани перед глазами — нарезка «кадров» из матча. Сколько раз судья останавливала игру, кричала мальчику: «Стоп! Сначала мяч убери»?
Раз пять, не меньше.
А на успешных розыгрышах ей всегда казалось: Митя — если удар у него проходит — может попасть в корт с точностью до квадратного сантиметра.
Сейчас судью они удалили, и сын — со второй слабой подачи — сначала отбил удобно, а дальше вынудил мальчика бежать точно на препятствие.
На корт прибежал врач. Соперника под руки отвели на скамейку, доктор помог снять кроссовку, попытался тронуть голень — мальчишка тоненько завизжал. Медик печально покачал головой, что-то сказал судье.
— Иванова — Баландин снимаются по болезни. Гейм, сет, матч Сараговец — Сизов, — объявила та.
А Таня смотрела, как Митя пожимает поверженному сопернику руку, сочувственно треплет его по плечу и поражалась: ее ли это сын?!
Родители, из числа болельщиков, тоже возмущались:
— Нечестно!
Обличали судью — что та покинула корт и не заставила поднять мячик. Критиковали Альбину — что сбила своим визгом первую подачу. Разглагольствовали, что Митя должен был не принимать, но прежде сам сказать сопернику, чтобы тот убрал мяч из-под ног.
Только никому и в голову не приходило, что вся комбинация — от удаления судьи до травмы — задумана и осуществлена двумя малолетками.
Тане, честно сказать, было стыдно, что сын участвовал в подобном. Но с другой стороны, он, получается, действительно гений. Если может не просто планировать подобные подставы, но и попадать точно в ту точку корта, куда задумал.
А вот и Митя подбежал. Взглянул в ее расстроенное лицо, прошептал:
— Ты все поняла?
— Да.
— Я скотина?
— Да, — честно ответила. — И мне за тебя стыдно. Я не хочу участвовать в таком теннисе.
Твердо ответил:
— Я тоже не хочу. И сейчас не хотел. Только вы ведь сами сказали: надо выигрывать обязательно. А если бы не план, гейм стал бы последним. И мой матч на турнире тоже.
— У парня перелом? — поморщилась Таня.
— Вроде нет. Растяжение сильное. Но Альбинка говорит: исключительно его косяк. Мячи всегда надо с корта убирать. Так что сам виноват.
— Ты тоже так считаешь?
— Нет. — Покраснел. Сдавленно добавил: — Я себя последней тварью чувствую.
— Ладно. — Вздохнула. — Мы тоже хороши. Зря попросили тебя любой ценой выиграть.
Он просиял:
— Спасибо, теть Тань! Может, оно того и стоило. Я ведь выведал про Паука. Фамилию Альбина не знает, но зовут его, как Пушкина. Александр Сергеевич.
Когда в Питере собственные глаза и уши — куда легче.
Паша всегда признавал: карьерой своей он Ходасевичу обязан. Тот ему и во время учебы помогал, и когда Синичкин в операх ходил. И сейчас консультировал. В плане выследить-догнать-задержать парень хорош, но с аналитикой всегда было не шедевр. И если в Пашино агентство попадали действительно запутанные дела, Валерий Петрович с удовольствием к ним подключался. Примерял на себя роль Ниро Вульфа — разумеется, безо всякой оплаты.
Синичкин парнем был благодарным, так что за поручение в Питере взялся рьяно. Тем более никакой аналитики здесь не требовалось — Паша действовал на своем поле, наблюдал да собирал информацию.
Теперь про загадочного историка Валерий Петрович знал существенно больше. Никакого явного компромата, но штрихи к портрету яркие. Мужчина (по возрасту почти пенсионер, без одного года шестьдесят) действительно оказался повернут на слабом поле.
Каждый вечер Александр Сергеевич производил ритуал. Принаряженный, садился в метро и ехал на улицу Рубинштейна — она в городе на Неве самая ресторанная. Какого-то любимого заведения у него не было — то в бар заглянет, то в едальню. Заказывал всегда бокал красного. Садился так, чтобы весь зал на виду. И минут через несколько выбирал себе жертву. Одинокую даму. А иногда просил позволения присесть за столик, где сидели трое: двое явно пара, а третья — присоседившаяся к голубкам подружка.
