Оставляя у нас за спиной прощальный крик чайки, торговцев и случайных прохожих, которые провожают нас удивленными взглядами.
А мне смешно. Мне постоянно смешно – стоит взглянуть на серьезного Артема, который уверенно прокладывает нам путь среди пестрой толпы. И который куда-то так сильно спешит, что в середине бессмысленной гонки у меня немного сбивается дыхание, несмотря на постоянные тренировки в спортзале.
– Отпусти меня, – прошу его тихо.
Не слышит.
Не хочет слышать.
И отпускать меня не собирается точно.
Мы быстро пересекаем пешеходную зону, подходим к парковке машин, а потом он останавливается у одной из них, достает из кармана брелок, и после писка, открывает дверь иномарки цвета асфальта, впитавшего слезы дождя.
– Присядь, – не взглянув на меня, практически заставляет проникнуть в салон, закрывает дверь и, обойдя за две секунды машину, чтобы я не успела сбежать, садится с другой стороны.
На сиденье водителя.
Мы молча смотрим в затемненные окна авто. Не знаю, что видит он, но я различаю лишь мазки, которые медленно проносятся мимо. В салоне так тихо, что слышно лишь два дыхания – и оба такие рваные, как будто мы пробежали как минимум половину спартанского марафона.
Бежать…
Я правда собиралась бежать от него?..
Мне снова становится невыносимо смешно, но силы на смех уже нет.
И нет сил, чтобы выйти. Мне кажется, последние капельки силы я оставила там, на дороге, по которой меня вел Артем. Или они закончились раньше, когда я ему солгала и когда ждала с замиранием, что он поверит моим словам, выплеснет на меня эмоции. Любые. Негатива и неприятия – я бы жадно впитала и эти, потому что своих не осталось.
Выжали.
Высушили.
Опустошили.
И нет поблизости никакого источника, чтобы к нему приникнуть, чтобы впитать в себя силу, которая снова запустит внутри меня часовой механизм, который внезапно сломался.
Пальцы Артема едва уловимо касаются моей левой щеки, и я понимаю, что, пожалуй, он все-таки чувствовал, когда я прикасалась к его ладони. Потому что это как отражение. Потому что эти прикосновения очень похожи – с вкраплениями нежности, сожаления и какой-то тоски. Но стоит, повинуясь им, повернуть голову, как я вижу другой оттенок, доминирующий над другими эмоциями – темную жажду, которая пожирает зрачки.
– Даша, – на удивление, голос Артема звучит с теми же теплыми нотками, что и раньше, – я в состоянии обеспечивать девушку, которая мне нравится.
Мне не нужно осматривать салон дорогого авто, чтобы поверить с первого слова. Я бы и раньше это заметила, если бы смотрела на мужчину рядом с собой чуть внимательней. Джинсы, которые обманчиво кажутся такими же, как у всех. Белая футболка с какими-то замысловатыми кляксами. Черный пиджак с небрежно закатанными рукавами. И совсем, совсем другие кроссовки.
Все это приправлено запахом одеколона, которым я не могла надышаться на пляже, несмотря на то, что стояла в шаге от моря; и аурой уверенности и власти, которую ощутила еще на первом свидании.
– Нам обоим будет гораздо проще, если ты перестанешь смущаться, и мы спокойно обсудим детали, – голос мужчины произносит настолько невероятные вещи, что мне хочется снова оглохнуть.
Или хотя бы закрыть глаза, чтобы не видеть, что он это всерьез. И всерьез ожидает, что я назову ему сумму или начну обсуждать позы, к которым готова и которые больше люблю.
И я позволяю себе ускользнуть от него хоть так, как могу – закрываю глаза.
– Это не значит, что я стану набрасываться на тебя прямо сейчас, – пытается успокоить меня Артем.
И к голосу, в который я окунаюсь, он подключает осторожные прикосновения пальцев, которые медленно опускаются по лицу – к моей шее.
Задерживаются на выемке, словно проверяя мой пульс и определяя – жива ли еще. Чуть поглаживают, заставляя привыкнуть к себе – вот так, ненавязчиво, не давая возможности испугаться.
– Даша… – зовет меня голос мужчины, который раньше желал доброй ночи, а сейчас всерьез обсуждает возможность за деньги разделить эти ночи со мной.
– Не могу, ты… я… просто… Мне не нужны твои деньги…
Качаю головой, отстраняясь, заставляя его ладонь соскользнуть. Открываю глаза, потому что, возможно, так он прочувствует сам, и мне не придется ничего говорить, не придется ничего пояснять, не придется…
И он действительно что-то чувствует, потому что отстраняется сам. Изучает меня цепким взглядом, буквально впиваясь, но понимает по-своему. Понимает не так.
– Я настолько тебе противен? – спрашивает он, и тут же, не дожидаясь ответа, просит: – Солги – я поверю.
Становится больно – от того, что он добровольно хочет впустить между нами еще одну ложь, согласен даже на это.
Становится страшно – от того, как сильно мне хочется, чтобы его глаза снова стали теплее, избавились от льдинок, которые пытаются занять территорию, которая нравится мне.
Становится жутко от того, что именно я причина разочарования, причина того, что сейчас внутри него что-то меняется и, возможно, рвется на части так же, как некогда у меня.
И становится пусто.
Так пусто, что я с удивлением слышу стук сердца в груди.
