После той неудачной «рекогносцировки» довелось мне и комдиву почти неделю лечиться в медсанбате. Утром следующего дня в палату, где я лежал, буквально влетел до предела разгневанный начальник штаба дивизии полковник Чернов, поднял меня, сплошь перебинтованного, поставил по стойке «смирно» и начал отчитывать за то, что не уберег командира дивизии. Еще и трибуналом пригрозил...
Как же горько и обидно мне стало. Не знаю, что могло бы еще произойти, если бы не врач медсанбата Антонина Карловна Зеленюк, сопровождавшая полковника.
— Как вы смеете! — крикнула она, и слезы брызнули из ее глаз.
От обиды я и сам готов был расплакаться, но моим слезам помешали ее слезы...
— Ложись, миленький, — сказала она ласково. — Ложись, родненький, и не вставай. Тебе лежать надо.
Антонина Карловна была на 5–6 лет старте основного контингента раненых, но это обстоятельство ничуть не мешало многим из нас тайно в нее влюбляться... Красивой, привлекательной женщиной была старший лейтенант медслужбы. Но любили и уважали ее больше всего за то, что трудилась день и ночь, все силы свои и душевное тепло отдавала раненым. Мы обращались к ней уважительно, по имени-отчеству, а за глаза называли ласково — Тонечкой. Некоторые бойцы говорили, что она исцеляла раны одним своим присутствием...
Три дня после визита Чернова я ходил сам не свой, пока не проведал меня генерал Тимошков.
— Ну как вы себя чувствуете? — спросил оп, виновато улыбаясь.
— Да ничего, товарищ генерал, нормально. Одно только плохо...
— Что же плохо, сынок? — Комдив осторожно присел рядом со мной на кровати.
— Да вот...
— Ну-ну, не стесняйся, говори.
— Полковник Чернов грозился меня под трибунал отдать за то, что не уберег я вас...
Генерал помрачнел.
— Ну, это он напрасно. Это мы ему не позволим. Зайцев здесь ни при чем. Это меня наказывать надо. Захотелось мне самому, своими глазами оборону противника посмотреть. А вот что вышло...
Конечно, неприятным был для комдива этот разговор. Он уже поднялся было, чтобы уйти, но ребята в один голос стали его просить:
— Товарищ генерал, посидите у нас еще немного. Не уходите. Расскажите, где вы раньше воевали. Говорят, вы в гражданской участвовали...
Генерал задержался еще на пару минут. Но в этот раз ничего нам не рассказал. Видимо, для воспоминаний не подходящее было настроение. Извинившись, ушел. Зато пообещал заглянуть к нам еще раз и рассказать все, что интересует.
— Вот это генерал! — воскликнул кто-то из раненых, когда комдив вышел. — Вот это человек!
Ребят до глубины души тронуло то, что генерал искренне признал свою вину за ту злополучную «рекогносцировку», закончившуюся трагически.
Комдив слово сдержал: еще через пару дней, перед тем как уйти из медсанбата, зашел к нам. Сначала он обошел всех раненых, каждого поздравил с наступающим праздником — 27-й годовщиной Великого Октября, каждому сказал доброе слово. Затем уже направился в нашу палату. И пробыл у нас часа полтора. Тогда мы и узнали всю его боевую биографию.
Сергей Прокофьевич родился в 1895 году на Смоленщине, в семье крестьянина. Рано приобщился к труду. Благодаря своей настойчивости и тяге к знаниям стал народным учителем. В 1915 г. был призван в армию. С первых дней Великого Октября он в рядах ее вооруженных защитников. Будучи начальником пулеметной команды, сражался за Советскую власть на Украине. Затем громил банды Дутова на Оренбургском фронте. Командовал головным разведывательным бронепоездом, сводным отрядом, освободившим Кушку. В 23 года был уже командиром 1-й Туркестанской дивизии, в 24 — командующим Закаспийским фронтом. В 1919 году вступил в партию большевиков.
Ему посчастливилось стать одним из первых советских генералов. В 1940 году получил это звание вместе с Г. К. Жуковым. В марте 1944 года с должности заместителя начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе был назначен командиром 38-й стрелковой дивизии.
Биография богатая, что и говорить. Не случайно Сергей Прокофьевич был человеком, о котором не скажешь однозначно, каков он. В разных ситуациях был разным... Знали его и добрым, и крутым, и мягким, и крайне жестким. Однако всегда вызывал к себе симпатию и уважение. Комдив частенько бывал на передовой, в траншеях и окопах, блиндажах и дзотах, с людьми беседовал просто, по-отечески, и вообще к бойцам и младшим командирам относился заботливо, любил смелых, отважных людей, не скупился на награды.
Сергей Прокофьевич часто выступал перед воинами, говорил без шпаргалки, и почти каждая его речь начиналась обращением: «Сыны мои! Богатыри русские!» Бойцы и командиры слушали его с большим интересом.
Поступок Чернова и признание комдивом своей вины долго еще обсуждались ранеными... А мне этот случай запал в душу на всю жизнь. Потом, когда довелось командовать полком, дивизией, армией, занимать и более высокие должности, я нередко вспоминал тот случай и больше всего боялся поступить несправедливо по отношению к кому-либо из подчиненных. Два противоположных поступка моих старших начальников фронтового времени стали для меня хорошим уроком на все долгие годы армейской службы.
