— Вот вы только что говорили, — сказал он, — о достоинствах Ольги — ее энергии; стремлении и способности к действию и прочее. Но было в ней еще кое-что, и Гончаров подчеркивает это: мягкость, красота, нежность. Помните, характеристику Ольги он завершает тремя словами: «Словом, она женщина». А вот девушкам, понижаете, тем девушкам, которых знаю я, этой самой женственности как раз и не хватает. Чересчур много мальчишества на себя напускают. И прически, и брюки, и папиросы! К чему? Это меня отталкивает. В девушках я ищу то, чего мне самому, может быть, не хватает, — мягкости, нежности…
— Плохо ищете, — заметила Мира. — Правда, и в этом, пожалуй, вы правы — наши девушки, женщины часто почему-то прячутся под каким-то напускным мальчишеством, как бы стыдясь своей женственности. Но она есть, и надо уметь ее разглядеть.
— Значит, не умею, — сказал Вася.
— Вот возьмите нашу Зиночку…
— Зинаиду Семеновну?
— Да.
— И что еще можно увидеть в ней, кроме того, что сразу бросается в глаза? — спросил Вася.
— Не думайте, она вовсе не такая, как может показаться с первого взгляда. Чего-то она в жизни ищет, пока не находит и от этого страдает…
— Поверьте мне, — горячо возразил Вася, — ничуть она не страдает. А то, что ищет, находит: вчера Вадим Петрович, сегодня Эрнест Валерьянович, завтра…
— Не говорите, Вася, вы не все знаете.
— А я и не хочу знать! Я лучше опять к Ольге… — Он схватил книгу с полки и вышел в коридор.
Зинаида Семеновна снова поздно вернулась в купе.
Плюхнувшись на постель, откинула голову к стенке и прошептала:
— Если б вы знали, как все это мне надоело…
От нее, как и вчера, пахло коньяком.
— Что вам надоело? — спросила Мира.
— Все, все… Знали бы вы, как я устала… Одно и то же… Одно и то же… Вчера один вагон, сегодня другой… Вчера одни люди, сегодня другие… Но все то же: карты, коньяк, пошлые комплименты… О, как все это мне надоело…
— Ну, а как Эрнест Валерьянович? С виду довольно интересный человек.
— Интересный? — Зинаида Семеновна нахмурилась. — Такой же, как все…
— Но он, надеюсь, не предлагал вам, как Вадим Петрович, выходить за него замуж?
— Хуже.
— Что — хуже?
— Он предложил мне сойти в Хабаровске и остаться на пару недель…
— С ним?
— Да.
— А жена?
— Жена, научный работник, в длительной командировке…
— И вы отвесили ему пощечину?
— Нет.
— Жаль. Он ее заслужил.
— На всех пощечин не напасешься, рук не хватит… — Зинаида Семеновна закрыла глаза. — Как мне все надоело!
— Но вас никто ведь не неволит так жить? — сказала Мира.
— А как жить?
— Вот мы едем с вами столько дней, а вы ни разу еще в книгу не заглянули…
— Читать? — Зинаида Семеновна рассмеялась. — Покорно благодарю! Читать о том, как другие жили, живут? И потратить на это свою жизнь? Нет, пусть другие читают обо мне…
— Но вам не по душе ведь тот образ жизни, который теперь ведете?
— А как жить иначе? Как?
Мира глянула на Зинаиду Семеновну, хотела что-то сказать, но раздумала.
Некоторое время женщины молчали. В тишине слышнее стал стук колес. Чем больше Мира слушала этот стук, тем отчетливее, казалось ей, она слышала в нем повторение одних и тех же слов, слов из полученной ею вчера телеграммы:
«…Люблю… Целую… Миша…
…Люблю… Целую… Миша…»
Бессильно откинувшись к стенке, Зинаида Семеновна тоже вслушивалась в колесный перестук, и ей мерещилось в нем одно и то же: «…Надоело… Надоело… Надоело…»
Сидя с закрытыми глазами друг против друга, две женщины в неумолчном стуке колес слышали каждая свое…
Прошел еще один день в пути.
Капитан Лаутин и Надя Симонова, как и в прежние дни, подолгу стояли у вагонного окна, тихо о чем-то между собой беседуя.
Вася Петров читал «Обломова».
Лев Маркович Гнезин, сидя в вагоне у своего коллеги Савелия Кузьмича, ждал перевода в другое купе.
Мира то сидела, то лежала, вся погруженная в то огромное и важное, что творилось внутри нее и что воспринималось ею и как частица ее самой и как нечто такое, что вскоре от нее отделится. Это было очень странно и немного страшно — начнет существовать самостоятельно, отдельно от нее…
Зинаида Семеновна никуда не ходила и почти весь этот день спала.
Дверь в купе с шумом раскрылась. На пороге стоял человек, весь сиявший благодушной улыбкой. Был он Мире совершенно не знаком, но улыбался так, будто приходился ей очень близкой родней и только диву давался — как же та сразу его не узнала…
За гостем, на полторы головы возвышаясь над ним, стоял Вася.
— Абрам Лазаревич Зискинд, — сказал он, — из Биробиджана.
— Из Биробиджана? — Мира поднялась, подала гостю руку. Тот ее крепко пожал.
— О себе, Мира Ефимовна, можете ничего не рассказывать. Этот товарищ о вас все доложил, — указал он на Васю.
Тот тут же пояснил:
— Сидим за обедом, как всегда, втроем — Лев Маркович, Савелий Кузьмич и я. Подсел четвертый. Разговорились — из Биробиджана. «С нами в купе, говорю, едет женщина в Биробиджан». — «Кто такая? Откуда?» — «Вы ее не знаете, говорю, она туда едет впервые, и ее очень интересует, что там и как…» Вот…
— Садитесь, — указала Мира гостю на свою полку, а сама подвинулась к окну.
