— Не понимаю… Мне надо отчитаться вином… Я отвечаю…
— Да не бойся, пока я на складе, там не будет недостачи. Я тертый калач. Не со склада надо вам начинать… Нехватки не будет, не волнуйся. До сих пор не было, нет? Ключи у меня. — И он похлопал себя по карману, где зазвенела связка ключей.
Дани ерзал на стуле, словно сел на крапиву. Таким же треугольником располагались они на кухне зимой, только у печки возилась не тетка, а его мать.
— И ключи останутся у меня, — сказал Лимпар.
Дани мучительно подбирал слова, в которые мог бы вложить все свое возмущение. Наконец он нашел их:
— Отдайте ключи от склада!
Лимпар хотел отделаться словами «не дури», но запнулся, посмотрев в холодные как лед глаза племянника.
— Отдайте ключи от склада! — повторил Дани и встал с места.
Лимпар вопросительно посмотрел на него: не шутит ли он. И когда убедился, что Дани и не собирался шутить, на его лице отобразилось такое недоумение, точно с ним объяснялись не на венгерском, а на готтентотском языке. Он заговорил кротко, терпеливо, как положено беседовать с сумасшедшими:
— Дани, ты рехнулся!.. На кой черт тебе сдался сельскохозяйственный кооператив? Ишачить ты мог и на своей земле… Послушай! В тридцатые годы я был членом правления в Хандье[3]. Тогда-то мне и удалось выстроить себе дом… Все так делают. Ты что, слепой?
— Значит, вот вы какой! — с горьким разочарованием воскликнул Дани.
Слова племянника ранили Лимпара в самое сердце. Размахивая руками, он закричал:
— Да, я такой! Я живу не в облаках, как ты. Понимаешь? Можешь идти в полицию!.. Убирайся!
— Ключи, — в третий раз повторил Дани.
Лимпар понял, что сражение проиграно. Он побледнел от злости и разочарования. Выхватив из кармана связку ключей, он бросил их под ноги Дани.
— Только посмей заявиться ко мне еще раз! — прохрипел он.
— Если бы и заставила нужда, я обошел бы стороной ваш дом, — подняв с пола ключи, тихо произнес Дани. — Нищий и без крова не подохнет, дядя Кальман.
Со двора ему было слышно, как Лимпар орал вне себя:
— Батраком я не стану! Не дам Прохазке командовать мной!
В тот день Дани вернулся домой среди ночи, но мать его еще не спала. Она сидела на кухне возле плиты, в которой поддерживала жар, и дремала или молилась.
Она раздула огонь и, пока Дани мылся, подала ему ужин. Он ел без всякого аппетита, после «конфискации сельскохозяйственных продуктов» кусок с трудом лез ему в горло. Наконец он покончил с ужином. Дани обошел сегодня наиболее зажиточных крестьян, и то скорей в назидание другим, а с остальными договорился, что вычтет у них по двадцать-тридцать трудодней за незаконно присвоенную землю. И так это был самый трудный день в его жизни, а теперь еще матери что-то понадобилось от него, иначе она не стала бы его дожидаться.
Вскоре мать начала разговор:
— Зачем ты делаешь это, сынок?
— Мама, лучше молчите, — сдержанно ответил он. — Вы не разбираетесь в таких делах.
— Полдеревни ходит ко мне жаловаться на тебя: «Катика, твой сын такой, твой сын сякой…» Я твержу им, что ничего в таких делах не смыслю, да все попусту.
— Ваш брат — это еще не полдеревни, — нехотя возразил Дани.
— Как ты говоришь о нем? — возмутилась старуха. — Он тебе дядя! Как ты говоришь о нем?
— Как положено говорить о воре.
— У него отобрали землю. Разве это не кража?
— Вовсе и не отбирали! Он отдал ее кооперативу. Добровольно отдал.
— Да, отдал. Но может статься, теперь жалеет. Тебе, конечно, это невдомек. Ты понятия не имеешь, сколько мы с твоим беднягой отцом шею гнули, пока обзавелись двенадцатью хольдами земли, ведь впроголодь жили…
