Не стало пленных немцев во дворе. На улице Горького зацвели высаженные в прошлом году липы. Переулки, улицы будоражил неугомонный перестук скакалок. Детские голоса. На Советской площади готовился к открытию постамент в честь 800-летия основания Москвы. Не смолкала трескотня несущихся по мостовым самокатов, слаженных из дощечек с колесиками на шарикоподшипниках. Под горячим свежим асфальтом исчезали раны выщербленных улиц и булыжных мостовых.
Осенью сорок седьмого Юна пошла в школу. Но летом случилось событие, запомнившееся ей на всю жизнь.
Юна была чуть ли не единственной девочкой своего двора, принимавшей участие во всех мальчишеских затеях. Она играла с ними в войну и в казаки-разбойники, в лапту и чижа, в биту и ножички и даже стояла в воротах, когда они гоняли консервную банку от одной арки до другой. В ребячьих играх возникали свои дворовые законы. Рождалась и своя жестокость.
В то лето верховодил во дворе тринадцатилетний мальчик с ангельским личиком и наглыми глазами. У него была маленькая головка, мелкие черты лица и непропорционально широкое туловище с коротким торсом и несоразмерно длинными ногами. Мальчика звали женским именем Сима. Полностью оно звучало — Серафим. Симка всегда старался во всем быть первым. У него были средства для самоутверждения: во-первых, собственный самокат, во-вторых, он лучше всех гонял мяч — консервную банку, в-третьих — горазд на всякие выдумки.
Симка был старше других детей, не считая пятнадцатилетнего Курбаши, который на все взирал равнодушно — ни учеба в школе, ни игры, ни самокат его не волновали.
Ребята слушались Симку беспрекословно. Мать его работала машинисткой-надомницей. Она часто перепечатывала рукописи писателей, и мальчик не раз оказывался их первым читателем. Читал Сима все без разбора. Нередко случалось так, что он знал окончание произведения, еще не прочитав начала. Иногда бывало, не только ребятам, но и взрослым Симка снисходительно советовал прочесть книгу, которая скоро выйдет из печати.
Никто тогда и не заметил, как Симка бросил в разгоряченные игрой головы ребят незнакомое им слово «шлюха». Оно осело в их памяти. Как потом оказалось, это слово относилось к Рождественской.
Нельзя сказать, что для этого не было никаких оснований. Гость у Рождественской обычно появлялся среди ночи. Он следовал за ней с разбухшей сумкой в руках. Домой Евгения Петровна забирала то, что оставалось от ресторанного застолья. Она не считала это для себя зазорным. Ради «вкусненького кусочка» Евгения Петровна даже другой раз задерживалась на работе, ужиная с незнакомцами.
С возвращением Рождественской домой по кухне распространялся дух ресторана в запахах запеченного в сметане поросенка, анчоусов, заливной осетрины и шашлыков по-карски, жупановской сельди и мяса, тушенного с грибами в горшочках.
Атмосфера веселья, какой-то показной праздничности, проникая в «будуар» Рождественской, подчеркивалась звоном рюмок.
Евгения Петровна занимала квадратную двадцатиметровую комнату с двумя низкими окошечками, выходившими на улицу. Часть комнаты, где находились деревянная кровать (редкость в то время) и тумбочка, была отгорожена платяным шкафом и ширмой. Это и называлось «будуаром». Выпадали дни, когда Рождественская, свободная от вечерней работы, приводила гостя домой часов в девять вечера. Тогда его видели не только жильцы дома, которые собирались вечерами на лавочке и беседовали, лузгая семечки, но и детвора, носившаяся по двору.
Рождественской, как и многим женщинам, которым перевалило за тридцать, казалось, что жизнь уходит, а хорошего так ничего еще и не произошло, она так и не прибилась к берегу. А ей очень хотелось устроить свою судьбу. Хотелось беспокойства о близком человеке и его внимания, а может быть, даже ссор, но своих, семейных… Ведь и из этого складывается женская доля.
Ее большой сын — Курбаши, равнодушный ко всему, гостей матери тоже не замечал. Чаще всего он их не видел — они приходили поздно и ранним утром уходили, — он спал. Вообще гости надолго у нее не задерживались… Может быть, потому, что Евгения Петровна как-то сразу навязывала «ухажеру» свою жизнь и своего недоразвитого сына…
Был обычный довольно прохладный летний вечер. Дети носились по двору, играя во «флажки». То была игра на скорость и находчивость. Территория переднего двора делилась на две половины. В двух противоположных концах двора очерчивалось по небольшому кругу. В каждый круг клали камешек, считавшийся «флажком». Цель игры заключалась в том, чтобы достичь чужого круга, схватить заветный «флажок» и принести его на свою половину. Сделать это было не так-то просто — все хорошо бегали. Причем, если до кого-нибудь дотрагивались рукой — «пятнали» его, он считался взятым в плен. И тогда надо было схватить не только камешек, но и выручать своего товарища по игре.
В тот раз ребята носились по двору и не заметили, как Рождественская с гордо поднятой головой, не обращая на них внимания, вдруг приблизилась к «флажку», к которому в это время мчался Симка.
