Юна уже несколько лет как не подходила к инструменту. Даже у Евгении Петровны она как-то стороной обходила старый рояль. А здесь с удовольствием стала играть все, что любили Евгения Петровна, Прасковья Яковлевна. То были и этюды Шопена, и разудалая песня «Гуляет по Дону казак молодой…», которую сейчас они пели все вместе. Юне вспомнился ее подвал и двор…
Ей давно не было так весело и легко, как теперь в семье пенсионера, бывшего «парня-огня». Вдруг оборвала игру, оставив пальцы на клавишах. Затем, затаив дыхание, осторожно начала подбирать мелодию.
— Клавдия Евдокимовна, Борис Кузьмич, — взволнованно сказала Юна. — Это для вас! За вашу негаснущую любовь! В общем, для всех, кто любит… — Юна сначала робко, а потом все увереннее начала играть давно забытую, когда-то ею сочиненную мелодию первой любви.
В начале июня приехал из командировки Иван. И тогда день, проведенный у Новикова, и вечер в гостях у соседей сразу показались Юне чем-то нереальным…
— У нас, никак, переселеньице, — первое, что услышала Юна от Ивана, едва он, перешагнув порог квартиры, вошел в большую комнату. Взгляд его был направлен на фотографию матери, которую Юна повесила над тахтой.
— Что?
— Говорю, великое переселеньице народов произошло, пока меня не было. Моя мамуля невестушке помешала в спальне… Избавились от нее. Даже на рамку денег не пожалели.
«Мне для нее ничего не жаль!» — хотела сказать Юна и добавить, что скоро поедет устанавливать надгробие на могиле свекрови. Но так ничего и не сказала. Отложила до худших времен. Чтобы было ей чем опровергать Ивана.
— А это как понимать? Это что же, бунт на корабле?
Иван переводил дикий взгляд с кровати на Юну и обратно.
— Мне на ней удобнее, чем на диванчике, спать, — Юна решила как-то смягчить, сгладить озлобление, охватившее Ивана.
— Тебя не поймешь, — раздраженно продолжал он. — То тебе давай диванчик, то он тебе не нужен! — И ехидно добавил: — Все ясненько. Ты все это заранее придумала, чтобы мне насолить! Очень позлить захотелось! Поэтому и мамулю убрала, и кровать допотопную притащила. Надо было мне стараться квартирку делать, чтобы опять перекладины и шарики глаза мозолили!
Иван хлопнул дверью и ушел из дома.
С этого дня между ними установилось какое-то холодное равновесие. Встречались они только по утрам за завтраком или вечером за ужином, в зависимости от смены на работе Ивана.
Так прошло месяца два.
За это время Юна раза три звонила Новикову, хотела зайти, но так и не выбрала времени. А тут еще позвонил Олежек, сообщил, что памятник свекрови готов, и Юне пришлось снова окунуться в заботы, угнетавшие и раздражавшие ее.
Тайком от Ивана Юна несколько раз ездила на участок. Вначале, чтобы посмотреть надпись на памятнике. На красноватом граните золотом сверкали жирные буквы и цифры: «Донцова Мария Дмитриевна, 1912—1979». Мастер, вырубавший их в граните, словно знал характер свекрови и придал буквам какую-то купеческую вальяжность и крикливость. Надпись видна была издалека. Вблизи же буквы поражали самодовольством, таившимся в их загогулинках и изгибах.
Второй раз она ездила, чтобы рассчитаться с Олежеком. Долго мучилась, как передать ему деньги, а потом решила передать в конверте.
Деньги Олежек взял спокойно, не открывая конверта.
— Спасибо, — поблагодарил он Юну, — собрание сочинений Ключевского куплю.
— Да? — не поверила Юна. — Зачем оно вам?
— Мадам, — сказал Олежек, — нам не дано видеть свою судьбу до конца. Я, между прочим, не всегда гранит рубил. И не всегда рубить собираюсь.
Они простились. Несмотря ни на что, Юна была благодарна Олежеку за помощь.
В последний раз она приехала на участок, чтобы забрать памятник. После чего отвезла на Рабочую улицу, где его заколотили в деревянный ящик и твердо пообещали, что недели через три Юна спокойно может ехать встречать памятник в южных краях.
И Юна поехала на родину Ивана, сказав ему, что ее срочно отправляют в командировку.
Был конец сентября, когда она снова надумала позвонить Вадиму Константиновичу. Хотя часы показывали довольно позднее время, трубку никто не взял. Через час Юна снова набрала номер Новикова, но и теперь ответами ей были длинные гудки… Юну охватило беспокойство, предчувствие беды, и она позвонила Софье Иосифовне. Вроде бы просто так, пообщаться, а на самом деле — выяснить, что с Новиковым.
— Юночка, ты? — раздался заспанный голос Софьи Иосифовны. — Ты что, доча?
— Извините, что так поздно, — ответила Юна. — Но я позвонила Вадиму Константиновичу — он мне нужен по делу. А у него никто не отвечает.
— Он же в больнице, — сказала Софья Иосифовна и назвала госпиталь, куда попал Новиков. — Я как раз у него сидела, когда с ним приступ случился. Неделю назад ему операцию сделали. Наконец решились извлечь один осколок. Не знаю, что делать. Я уезжаю в отпуск, кто будет его навещать? Ума не приложу. И, как назло, наших никого сейчас в Москве нет.
— Софья Иосифовна, я завтра после работы к нему поеду. Что можно привезти?
