Мало того, на следующий же день, только бедный орангутан вышел из дома, к нему подошел молодой человек в черной рубашке и, тронув его за плечо, осведомился, не он ли мистер Симпсон. Получив утвердительный ответ, черная рубашка представила его нескольким своим друзьям, точно так же одетым и вооруженным дубинками и кастетами. Выяснилось, что молодых джентльменов не устраивали кое-какие намеки Дарли в адрес их организации, и они решили, в качестве уведомления, хорошенько избить несчастного Симпсона.
Орангутан дрался как лев, но силы были слишком неравными. Кончилось тем, что, избитый до полусмерти, он остался лежать без сознания возле конюшен, где и происходило выяснение отношений. Домой он притащился только на следующее утро. На квартире его уже ждала целая толпа полицейских и судебных исполнителей. Выяснилось, что Дэннис, при всей своей деликатности и скромности, позволил себе выпады против государства, церкви и других общественных институтов, и автор романа обвиняется в богохульстве, измышлениях, клевете, подстрекательстве и прочих преступлениях. «Кто бы мог подумать, – горько сетовал на жизнь орангутан, – что какой-то там стиль – такая опасная штука».
Пока его таскали по судам, он хранил мрачное молчание, изредка заглядывая лишь в газеты, пестревшие анонсами книги, которую он подложил Дарли. Узнав, что продано больше ста тысяч экземпляров романа, он перестал владеть собой и оскорбил судью. Когда эта цифра удвоилась, он от отчаяния попытался было сознаться в подлоге, но его признания сочли грубой симуляцией безумия. Кончилось тем, что судебные материалы по его делу составили сами по себе целый том и были выпущены массовым изданием. Его забрали и посадили за решетку.
«А все потому, – сокрушался он, – что я захотел в одежде покрасоваться перед публикой. Теперь, правда, одежда у меня есть, но она мне не нравится, к тому же и публику сюда не пускают». В результате он люто возненавидел литературу, а всякому, кто ненавидит литературу, да еще на долгие годы посажен за решетку, можно только глубоко посочувствовать.
Что же касается Дэнниса Дарли, то, вернувшись, он стал так знаменит, что за отсутствием времени не удосужился даже раскрыть свою книгу, а потому оставался в счастливом неведении относительно подлога. Теперь, если его жена размышляет о славе и богатстве, которых добился ее муж, либо вспоминает тот день, когда она, оказавшись в железных тисках антропоида, чуть было не поддалась ему, то спешит к супругу и бросается к нему на шею. Ее объятия и поцелуи доставляют Дарли несказанное удовольствие.
Обидевшись на весь мир, я снял большую студию в Хэмпстеде. Здесь я решил жить в полной отчужденности, пока мир не приползет ко мне на коленях, жалко бормоча извинения.
Студия была большая, с высоким потолком и высокой же платой за аренду. К счастью, костюм на мне был добротный, и я обладал неутолимым аппетитом к селедке. Я жил здесь счастливо и скудно, довольный просторной комнатой с темнотой по углам и несуразной маленькой галереей под потолком, где поставил и тут же запустил свой фонограф. Мне также пришлась по душе маленькая кухонька с грустными вечнозелеными растениями, которая дверью выходила на улицу. Я никого не видел. Мое настроение походило на небольшую бомбу, но такую, которая не имела намерения вот-вот начать тикать.
Хотя у меня и не было намерения никуда уезжать, я не смог устоять перед искушением купить большой чемодан, который увидел у входа в лавку старьевщика. Меня привлек его старомодный вид, ибо я сам надеялся сделаться старомодным, и его размер, ибо я не крупной комплекции, а также его плавные резные изгибы на крышке, потому как я всегда любил всяческие изгибы. Но больше всего на мое решение повлияло замечание торговца, который ковырял в носу, стоя на обшарпанном пороге своего заведения.
– Такие вещи, – изрек он, – всегда пригодятся в хозяйстве.
Я уплатил четыре фунта и заказал доставку большого черного вместилища на машине в мою студию. Там я поставил его на той самой небольшой галерее, которая непонятно зачем тянулась вдоль дальней стены.
Сделка оставила меня без денег. Я почувствовал, что придется сдать студию в аренду. Это была сплошная тоска. Я телефонировал агентам, и вскоре они устроили, что их клиент, некий Стюарт Масгрейв, явится осмотреть мое скромное жилище. Я согласился с небольшой оговоркой.
– Мне бы хотелось отсутствовать во время этого осмотра. Ключ будет в двери. Потом вы мне сообщите, берут ли студию внаем.
Чуть позже мне сообщили, что студия взята внаем.
– Я уеду, – сказал я, – в четыре часа в пятницу. Незваный гость может прийти в четыре тридцать. Ключ будет в двери.
