Сестра, по-бульдожьи осклабившись, стянула захватанное хлопчатобумажное одеяло, и под ним открылось тело этого прелестного создания в прозрачной ночной рубашке, лежащего в самом изящном и трогательном положении, какое только можно вообразить.
«Если бы,– размышлял Эдвард,– все мои леса и поля, вместо того чтобы каждый год одеваться колокольчиками и первоцветом, дикими розами и жимолостью, веками копили в себе свое богатство, чтобы вложить его в один-единственный цветок,– этим цветком была бы она». Он сделал паузу, чтобы выслушать возражения своего обычного придирчивого genius loci[71], но их не последовало.
– Друзья мои, – продолжал тем временем гнусный шарлатан, – мировая наука уже пять лет не в состоянии вывести эту молодую красивую девушку из транса; позвольте напомнить одну историю, которую вам, возможно, доводилось слышать еще детьми, сидя у мамочки на коленях. Я имею в виду сказку о том, как Спящая красавица, сказав «Ах!», просыпается от поцелуя Прекрасного принца.
«Не может быть никаких сомнений, – думал Эдвард, – что если бы все поцелуи перед сном, сумеречные грезы, мечты и желания, когда-либо посетившие мою давно не существующую маленькую детскую, соткались в один-единственный ангельский образ, – этим образом была бы она».
– Поскольку, как вам хорошо известно, тщательный медицинский уход за больной стоит немалых средств, – говорил хозяин балагана, – мы готовы за скромную мзду в двадцать пять центов, которые следует опустить в вазу на столике у постели, предоставить любому из находящихся здесь джентльменов возможность испытать себя в роли Прекрасного принца. Итак, занимайте очередь, друзья, и соблюдайте порядок.
Качая головой, Эдвард пробрался к выходу, вернулся в гостиницу и сел у себя в спальне, снедаемый яростью и стыдом. «Почему мне так стыдно? Потому ли, что я не нашел в себе сил воспрепятствовать этому зрелищу? Нет, это было бы нелепо. И все же во всем этом есть что-то… что-то отвратительное. Нет. Может, я хотел сам поцеловать ее! Это было бы низко, подло, гнусно! Тогда почему, во имя всего, что стыдливо, девственно, прелестно и невинно в этом мире, я опять иду на этот омерзительный спектакль? Зайду всего на минуту. Потом заберу вещи, отправлюсь на вокзал, сяду и буду ждать поезда. Не пройдет и часа, как я поеду домой».
«Но что такое мой дом?! – вскричал он почти вслух. – Зачем он мне, если в нем не найдет себе пристанища это существо, – она, и никто другой! А не она сама, так ее образ, мечта о ней, воспоминание, которое я увезу домой на своих губах и буду хранить вечно, если только поцелую ее хотя бы раз. Клянусь Богом, я так и сделаю!»
С этими словами он подошел к балагану, откуда выходили довольные зрители. «Вот и хорошо, – подумал Эдвард. – Пока балаган опять не заполнится, они опустят занавес. Может, удастся недолго побыть с ней наедине».
Он отыскал задний вход и протиснулся в узкое отверстие в брезенте. В перерыве между сеансами доктор и сестра закусывали.
– Вход с другой стороны, друг, – сказал доктор. – Здесь только для прессы.
– Послушайте, – сказал Эдвард, – я хочу провести несколько минут наедине с этой девушкой.
– Да? – сказал доктор, не спуская глаз с раскрасневшегося и запинающегося Эдварда.
– Я заплачу, – сказал Эдвард.
– Шпик, из полиции, – процедила сестра.
– Слушай, приятель, – сказал доктор, – постыдился бы вязаться к нам с таким бессовестным предложением.
– Я англичанин! – вскричал Эдвард. – Как я могу служить в американской полиции, сами подумайте?!
Некоторое время сестра изучала Эдварда пристальным, опытным взглядом.
– Ладно, – сказала она наконец.
– Никаких ладно, – сказал доктор.
– Сто долларов, – сказала сестра.
– Сто долларов? – переспросил доктор. – Слушай, сынок, все мы были когда-то молоды. Может, ты и правда из газеты и хочешь встретиться с этой интересной молодой особой без свидетелей. Мы не против. Сто монет, деньги на бочку – и валяй. Времени у тебя… сколько дадим ему, сестра?..
Сестра опять уставилась на Эдварда.
– Десять минут, – сказала она.
– …десять минут, – продолжал доктор, опять обращаясь к Эдварду. – Сегодня в двенадцать, после закрытия.
– Нет, сейчас, – сказал Эдвард. – У меня поезд.
– Да? Чтобы потом какой-нибудь хмырь совал сюда нос узнать, почему мы не начинаем вовремя. Нет, сэр, увольте. В нашем деле тоже есть своя этика. Представление продолжается. Убирайся! В двенадцать. Запускай, Дейв!
Некоторое время Эдвард простоял у шатра, наблюдая, как у входа толпится народ. Когда стемнело, он ушел и сел на берегу вонючей речушки, обхватив голову руками. Время, казалось, тянется бесконечно. Под ним сочилась черная вода в обмелевшей реке. Нависшая над огромной, безжизненной равниной душная ночь обдавала его своим спертым, горячечным дыханием, вдали сверкали огни аттракционов, а у ног черной лентой по-прежнему змеилась речушка.
Наконец огни погасли. Осталось лишь несколько, да и те, словно искры на тлеющей бумаге, закатывались один за другим. Как сомнамбула, Эдвард встал и двинулся к балаганам.
