Когда он вошел, доктор и сестра жадно и молча ели. В слепящем свете единственной в помещении лампы, освещавшей их землистые лица и медицинские халаты с чужого плеча, они казались похожими на восковые фигуры или на оживших мертвецов, а девушка, лежавшая в постели со здоровым румянцем на щеках и волосами, в прелестном беспорядке разбросанными по подушке, выглядела цветущим воздушным созданием, которое, будто по волшебству, попало в этот зловонный склеп и ждет теперь своего спасителя.
– Вот деньги, – сказал Эдвард. – Где я могу остаться с ней наедине?
– Откати кровать за занавес, – ответил доктор. – Мы включим радио.
Эдвард остался один с красавицей, которой предназначались его дом, его земли, вся его жизнь, он сам. Он смочил носовой платок и стер с ее губ помаду.
Он попытался освободиться от всего постороннего, чтобы в мозгу, как на фотопленке, сфотографировать мельчайший изгиб ее щек и губ, мимолетный шорох опущенных ресниц, каждый завиток неземных волос.
Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что слезы затуманили его взор. Он хотел навечно запечатлеть в памяти богиню, но теперь все его существо переполнилось жалостью к живой девушке. Он нагнулся и поцеловал ее в губы.
Тем, кто целует спящих красавиц, суждено просыпаться самим – придя в себя, Эдвард отпрянул от кровати и поспешно шагнул за занавес.
– Вовремя, – одобрительно сказал доктор.
– Сколько, – сказал Эдвард, – вы хотите за эту девушку?
– Слыхала? – сказал сестре доктор. – Он хочет купить наше дело.
– Продавай, – сказала сестра.
– Тебе ведь она никогда не нравилась, верно?
– Двенадцать, – сказала сестра.
– Двенадцать тысяч долларов? – вскричал Эдвард.
– Сами разбирайтесь, – сказал доктор.
Не торговаться же по такому поводу. Эдвард телеграфировал своему поверенному, чтобы тот раздобыл денег. Через два-три дня деньги пришли, и в тот же вечер Эдвард со своим необычным грузом выехал в Чикаго. Там он снял номер в отеле, чтобы она отдохнула между поездами, а сам сел писать письма. Написал и пошел вниз опустить их. У стойки администратора стояли мужчина и женщина. Вид их показался Эдварду крайне неприятным.
– Вот этот джентльмен, – сказал им администратор.
– Мистер Лекстон? – спросил мужчина.
– Моя дочь! – душераздирающим голосом закричала женщина. – Где моя девочка?! Мой ребенок!
– Что все это значит? – вскричал Эдвард, переходя вместе с ними в пустой холл.
– Похищение людей, торговля белым товаром и нарушение закона Мэнна, – сказал мужчина.
– Продать как рабыню! – верещала женщина. – Белую девушку!
– Что такое закон Мэнна? – спросил Эдвард.
– Закон Мэнна – это когда везешь любую женщину, кроме собственной жены или дочки, из своего штата в другой, – объяснил мужчина. – Два года тюрьмы.
– Докажите, что она ваша дочь, – сказал Эдвард.
– Слушай, умник, – сказал мужчина. – Если тебе мало полдюжины свидетелей из ее города, то прокурору округа их хватит с головой. Видишь вон того парня у стойки? Это здешний бобик. Мне стоит только свистнуть.
– Вам нужны деньги, – догадался наконец Эдвард.
– Мне нужна моя Рози, – сказала женщина.
– Мы тратили на нее по двадцать тысяч, – сказал мужчина. – Да, за ней было кому ходить.
Некоторое время Эдвард еще пытался с ними спорить. Они требовали двадцать тысяч долларов. Он опять телеграфировал в Англию и вскоре после этого заплатил деньги, получив взамен документ, который оставлял за ним все родительские права и назначал его единственным и законным опекуном спящей девушки.
Эдвард был потрясен. В Нью-Йорк он уехал как во сне. Жуткие подробности недавнего разговора никак не выходили у него из головы. Когда же до него вдруг дошло, что кто-то обращается к нему в таких же или почти таких же выражениях, он окончательно растерялся. В холле нью-йоркского отеля перед ним, держа его за пуговицу, стоял дряхлый, но очень деловитый священник.
Он что-то говорил о женственности юных американок, о непорочности, о двух своих скромных прихожанах, о моральных устоях штата Кентукки и о девушке по имени Сьюзи Мэй. За его спиной маячили две бессловесные фигуры, которые явно умели не только сами хранить молчание, но и заставить, если надо, замолчать любого.
– Так значит, верно, – сказал Эдвард, – что в горах живут одни голодранцы?
– В наших краях, сэр, – сказал священник, – где горный воздух прозрачен и свеж, это слово не в ходу.
– Выходит, настоящее имя девушки, что спит сейчас в моем номере наверху, Сьюзи Мэй? Стало быть, те типы – мошенники. Так я и знал! А теперь эти люди хотят забрать свою дочь. Как же они узнали об этом?
– Сведения о вашей безнравственной выходке, сэр, уже три дня не сходят со страниц американских газет.
– Не зря друзья всегда советовали мне читать газеты. Так эти люди хотят забрать девушку в свою убогую лачугу…
– Скромную, – поправил священник. – Скромную, но чистую.
– …чтобы затем продать ее в балаган первому попавшемуся проходимцу? – Он принялся пространно рассуждать о чистоте своих намерений и о безупречном уходе за Сьюзи Мэй.
– Мистер Лекстон, – спросил священник, – вы когда-нибудь задумывались, какова цена материнской любви?
