– И что он сказал, когда ты ему все рассказала?
– Я ничего ему не рассказала, Хамфри. Не посмела. Нет. Я налила туда воды, добавила хинин и…
– Скажи, а зачем хинин?
– Чтобы вкус был такой же горький.
– Понятно. Дальше.
– Ой, потом мне было так плохо. Не могу передать, как ужасно я себя чувствовала. Я пыталась, изо всех сил пыталась любить его сильнее, чем прежде, чтобы как-то компенсировать. Но такое скомпенсировать нельзя. К тому же…
– Да?
– О, все пошло прахом, везде и всюду. Должно быть, я начала пристально его разглядывать… нельзя воздержаться, чтобы не разглядывать того, кто стареет у тебя на глазах. А когда на него смотришь, то видишь всякие нехорошие вещи. И я знаю, что он это почувствовал, потому что в последнее время стал вести себя как-то суховато. Но виновата я, потому что больше не люблю его. Может, никогда и не любила.
Тут она заплакала, что свидетельствовало о весьма уместном раскаянии.
– Только не говори мне, – произнес Хамфри, – что ты не хочешь вечно оставаться молодой.
– Нет, если я не смогу никого любить по-настоящему.
– Но ведь у тебя всегда есть ты сама.
– Жестоко так говорить. Жестоко, даже если это правда.
– Это одинокая дорожка, – заметил Хамфри. – Но такова цена, которую придется заплатить за прикосновение к бессмертию. Тебе, мне и, конечно же, старине Винглебергу. Мы суть животные нового биологического вида. Есть мы… – Он очертил рукой небольшой кружок вокруг них двоих. – И есть весь остальной мир.
Они долго сидели молча, одни в этом воображаемом круге. Ощущение было не то чтобы неприятное.
– Конечно, – добавил Хамфри, – когда-то я думал, что нас отделяет от всех остальных людей совсем другая причина.
– Ах, если бы… О, какая же я никчемная! Я подвела тебя. А теперь и его тоже.
– Первое было ошибкой. Ее можно исправить.
– Но второе – нельзя. Мы не сможем жить с этим грузом.
– Да, верно. Но ты говоришь, у эликсира был горький вкус?
– Нет-нет, очень горький.
– Понимаешь, это обстоятельство все меняет. Я-то ведь добавил в воду лишь обычную соль.
Одна юная дама, дочь отставного полковника, жившая с родителями в одном из самых аристократических пригородов Лондона, была помолвлена с поверенным, мистером Агнецом Факсфером, который с каждым годом зарабатывал все больше и больше. Звали эту юную даму Анджела Брэдшо; у нее был скотчтерьер, ходила она в зеленом свитере, а когда в моду вошли босоножки, она, как и все, стала носить босоножки. Агнец Факсфер также мало чем отличался от своих сверстников, и молодые люди вели размеренную и беззаботную жизнь.
Но одним пасмурным сентябрьским днем с нашей юной дамой стало твориться что-то неладное. Не говоря худого слова, она подожгла шторы в гостиной, а когда ее попытались урезонить, принялась топать ногами, кусаться и сквернословить.
Родители, разумеется, решили, что девушка лишилась рассудка, и ужасно расстроились; жених же был просто безутешен. Однако знаменитый психиатр, за которым немедленно послали, нашел Анджелу в здравом уме; обычные в этом случае тесты, которым была подвергнута больная, симптомов умопомешательства не выявили.
Когда же обследование подошло к концу, Анджела внезапно разразилась грубым смехом и, обозвав почтенного эскулапа старым ослом, заявила ему, что он не придал значения двум-трем весьма существенным симптомам. Симптомы эти были столь туманны и противоречивы, что юная девица, абсолютно не сведущая ни в психоанализе, ни в жизни, знать их при всем желании не могла.
Потрясенный до глубины души, психиатр, однако, вынужден был признать, что, хотя знания Анджелы свидетельствуют о серьезных нарушениях в ее психике, а слова, с которыми она к нему обратилась, – о невоспитанности и дурном вкусе, отправить ее в сумасшедший дом лишь на этом основании он не вправе.
– Неужели вы не можете увезти ее в психиатрическую клинику хотя бы на том основании, что она подожгла мои шторы? – удивилась миссис Брэдшо.
– Без явных признаков умопомешательства не могу, – стоял на своем врач. – Впрочем, вы имеете полное право предъявить ей обвинение в поджоге.
– Чтобы моя дочь попала за решетку?! – взвилась мать. – Нет уж!
– Я мог бы защищать ее на суде, причем бесплатно, – вызвался мистер Факсфер. – И, уверяю вас, Анджелу признали бы невиновной.
– А про то, что об этом процессе будут писать газеты, вы не подумали? – покачав головой, сказал полковник. – Что ж, прискорбно, что вы ничем не смогли нам помочь, – обратился он к знаменитому психиатру, протянув ему конверт и смерив его недовольным взглядом. Психиатр пожал плечами и удалился.
Стоило врачу скрыться за дверью, как Анджела, задрав на стол ноги (и какие ноги!), принялась декламировать наспех сочиненные куплеты, где во всех, самых пикантных подробностях описывались события этого дня, чем повергла родителей и жениха в глубокую тоску. Не будь стишки эти до крайности неприличными, я бы, разумеется, их здесь привел.
