Все вокруг звенело празднеством: торжественно падал снег, серебром накрыло плечи, а вместо зеленого лавра голову увенчали белые хлопья. Константин осмотрелся вокруг. Под ногами лежал огромный ледяной щит, и кроме этого щита, бездонного черного неба и вечного снега не было ничего. Где-то вдалеке неумолчно звенел телефон, но никто не брал трубку. Вдруг снегопад стал неторопливым и таким ленивым, что темнота вокруг разом превратилась в сплошное белое полотно. Из этого тумана внезапно выступила фигура высокого человека: большие жилистые руки, широкие плечи, облысевшая голова, и через секунду Константин узнал своего отца. Тот немного постоял отчужденно, но затем подошел ближе и показался вполне живым. Нет, Константин, конечно, понимал, что он на самом деле мертв, но это чувство почему-то словно отсырело из-за тающих на ладони снежинок.
– Ну здравствуй, сынок! – ласково произнес отец.
– Здравствуй, – ответил Константин, и ему тут же стало стыдно за это долгое и официальное «здравствуй», вместо куда более подходящего и приятного «привет».
Повисла неловкая пауза, утихли все звуки, и Константину был слышен только собственный внутренний крик. Потом оба открыли рты и произнесли что-то синхронно, но, поняв это, вновь замолчали. Они всегда начинали говорить друг с другом одновременно, невпопад.
– А знаешь, ко мне сегодня приходили люди из министерства, меня назначили главным врачом.
Снова повисла пауза.
– А ты хотел эту должность?
– Да.
– Ты считаешь себя достойным её?
– Да.
– Ты мог отказаться?
– Нет.
– Тогда, увы, – отец развел плечами и изобразил разочарование, – мне гордиться нечем.
Опустилась тишина, она настолько быстро стала пожирать саму себя, что кто-то вынужден был ее нарушить.
– Я горжусь, если ты делаешь то, чего можешь и не делать. Я горжусь, когда ты остаешься после работы с больными, горжусь, когда ты покупаешь бездомным еду, горжусь, даже когда ты просто кого-то жалеешь. Но когда ты делаешь то, что должен, я не горжусь, ибо нельзя гордиться необходимостью.
– Но мне страшно, вдруг я не справлюсь?
– А жить вообще страшно. Ты посмотри на меня: заметил, чем это обычно заканчивается?
Он улыбнулся, и стало легче. Снег прекратился, начало светать.
– Приходи еще, пожалуйста, приходи! – крикнул Константин напоследок.
Он проснулся, часы опять показывали пять утра. Больше он не уснул.
Следующий рабочий день начался со срочного собрания. Константин созвал всех заведующих отделениями в свой новый кабинет, было необходимо утвердиться в их глазах в качестве нового главврача, к тому же следовало обсудить дальнейший план развития клиники. Отец оставил после себя целостную, развитую, но, к сожалению, чудовищно устаревшую систему, которая держалась на авторитете отдельной личности. Константин знал большую часть персонала, его костяк составляли люди может быть и хорошие, но адски ленивые, а вдобавок еще и нетерпимые ко всему новому, а оттого чем дальше шагали медицинские технологии, тем глубже становилась их неспособность обрести себя в современном мире, и тем большим было желание вернуть те времена, когда из импортного был разве что Альцгеймер.
За большим столом собралось порядка десяти человек, Константин сидел во главе, по правую и левую руку расположились врачи, напротив на стене висел портрет отца, перевязанный черной лентой. Константин посмотрел на собравшихся, привстал, поправил халат и начал.
– Уважаемые коллеги! – произнес он нарочито властным тоном, подражая отцу. – Как вы все знаете, с сегодняшнего дня я являюсь главным врачом нашей больницы.
Он сделал небольшую паузу, будто давал собравшимся время оценить свою фигуру в новом свете.
– Константин Андреевич, – перебил его женский голос, –
Гертруда Ивановна широко улыбнулась, казалось, еще немного, и она захрюкает от удовольствия. Это была заведующая неврологическим отделением. Все ее лицо было острым, как иголка: над узким лбом горными скалами топорщились вздыбленные волосы, где, как снежные поляны, сквозь выкрашенный блонд проглядывали клочки седины; изогнутый клинок на месте носа угрожающе выдавался вперед, но страшнее всего были глаза: они всегда подозрительно выглядывали из-под непременно размалеванных синим век, а вкупе с постоянно ощеренными в скользкой улыбке зубами ее образ походил на белую акулу, от которой никогда не знаешь, чего ожидать. Отец всегда брезгливо говорил, что она «из бывших», и хотя лет ей было не так много, но она люто ненавидела все, что придумали после ее рождения. Впрочем, отец невзлюбил ее по иной причине. Поначалу он видел в ней родственную душу: с его любовью к немецкой культуре думал, что имя «Гертруда» имеет немецкие корни, а следственно, и сама Гертруда Ивановна потомственная, но обрусевшая немка. Однако все оказалось прозаичнее: ее имя расшифровывалось как «герой труда», и немецкими корнями в нем не пахло. Когда отец об этом узнал, он стал считать ее еще и самозванкой, хотя и без того было предостаточно поводов ее недолюбливать.
