Евгения с любовью смотрела на маленького, старенького Лепсита, самозабвенно размахивающего руками с трибуны, из-за которой едва виднелась его лысая голова. Он был счастлив. Только позавчера он в ее гостиной точно так же махал высохшими руками, рассказывая о непотребствах нового управителя Ианты, по сравнению с которым Кафур Рам казался образцом чести и достоинства. В это время к Евгении зашел царь. Лепсит никогда не был силен в дипломатии и в ответ на расспросы Алекоса рассказал всю правду, как он ее понимал: о ныне закрытых больницах, которые ему и его коллегам удавалось содержать даже во время войны, о тысячах людей, лишившихся крова и изгнанных со своих земель, умирающих в лесах и на городских улицах, о погибающих от голода ученых, медиках, архитекторах, художниках, которые оказались не нужны новой власти. Алекос его выслушал и распрощался, ничего не сказав; а сегодня утром прислал ему чек на большую сумму для хозяйственных нужд института и медицинских учреждений Киары.
В эту минуту Лепсит не помнил ни о несчастьях иантийских врачей, ни о щедрости царя. Он говорил о результатах общения с матакрускими и шедизскими коллегами, сделанных ими открытиях и перспективах будущей совместной работы. Следом за ним на трибуну поднялся Али-Хазар, в последние два года полностью ушедший в тайны химии. Уроженец Островов, он присоединился к Алекосу, когда тот еще был правителем в Шедизе, и жил сейчас в Этаке.
Евгения вышла с балкона, вернулась в Шурнапал, чтобы подготовиться к приему, на который царь пригласил всех участников конгресса. Она сшила для этого вечера новое платье, на которое ученые гости вряд ли обратят внимание, не такие они люди, — но которое Алекос непременно заметит. Он любит яркие, красивые вещи. Он редко делал ей комплименты, но взгляд, каким он окидывал ее новый наряд или прическу, значил больше любых слов. И уж конечно, больше самых громких слов говорили дорогие подарки, которые он преподносил ей с серьезным и торжественным видом. Вот и сегодняшний наряд — роскошное платье из золотистой парчи — она сшила специально под недавно подаренный им изумрудный гарнитур. Не в силах сдержать улыбку, она смотрела, как Лела застегивает пряжки туфель на высоком и тонком каблуке. Таких каблуков здешние модницы тоже отродясь не видали. Когда она впервые появилась в этих туфлях на публике, многие дамы позеленели от злости и едва не шипели ей вслед. А уже через несколько недель вся женская половина Шурнапала вдруг заметно подросла и обувщик Евгении купил загородное поместье.
Вернувшись в институт — прием решили устроить тут же, — Евгения столкнулась в дверях с блондинкой, устремившей на нее вызывающий взгляд. Никресая Рам по-прежнему оставалась самой ярой ее недоброжелательницей. От природы она была русоволоса, как большинство шедизок. Но знакомство цивилизованных земель с кочевниками отразилось и на женской внешности: в моду вошли светлые волосы. Выразив свое мнение о наряде Евгении поднятием бровей и громким фырканьем, дама важно проплыла в двери. Не ее ли люди перерезали подпругу, подумалось Евгении. Никресая или кто-то из ее подруг — к примеру, супруга главного казначея, или начальника караульной службы, или та же Каоса, жена любимого адъютанта Алекоса. Вся эта дружная компания Евгению терпеть не могла, давала ей это понять и из кожи вон лезла, чтобы затащить царя к себе в постель. Он не особо и сопротивлялся. Ему нравились смелые, инициативные женщины, для которых любовь была не только супружеской, но и светской обязанностью. Евгения не позволяла себе обращать на это внимание. Она понимала этих женщин, использовавших единственное доступное им оружие. Они чувствовали, что со стороны Алекоса ввести ее в их круг было так же нечестно, как выпустить на утиный пруд лебедя. Пусть дуются, и сплетничают, и говорят за ее спиной гадости, пытаются переманить ее портных и парикмахеров, обращаются к колдуньям и колдуют сами в тщетной надежде лишить ее симпатии царя. Все равно один-единственный его взгляд, такой как в эту минуту, дает им понять, как мало у них шансов.
Алекос смотрел на нее издалека, понимая, что подходить бессмысленно. Иантийцы окружили свою олуди плотным кольцом и говорили все разом. Евгения поклонилась ему, отвернулась, отвечая на чей-то вопрос. Возможность поговорить со своей царицей была для ее земляков дороже научных успехов.
Прием закончился далеко заполночь. Алекос поцеловал ей запястье на прощанье.
— Мы с коллегами только что придумали один крайне занимательный эксперимент. Боюсь, что вернусь из лаборатории не раньше, чем через три дня, — сказал он, направился к выходу, на ходу подзывая шедизских и матакрусских ученых.
Присутствовавшие на приеме чиновники были огорчены. Многие дела застопорились из-за того, что государь вот уже три недели занимался одними только вопросами науки. Они надеялись завтра наконец получить его в свое распоряжение. Но отъезд Алекоса в лабораторию, да еще в компании десятка коллег, означал, что он не скоро вернется к государственным делам.
