На мальчике были мундир Преображенского полка, маленькая шляпа с золотым галуном и белым пером на завитых и напудренных по форме волосах, высокие сапожки до колен, миниатюрная шпага на боку, а на мундире — андреевская звезда и голубая лента через плечо. Лицо Павла Петровича, с тонкими чертами и кроткими, задумчивыми, голубыми глазами, отличалось болезненно-нежной и прозрачной кожей, которая от чрезмерной теплоты в комнате покрылась почти лихорадочным румянцем. Во всей его фигуре, облечённой в форменное платье, было что-то неестественное и почти уродливое. Великий князь походил скорее на взрослого карлика, чем на ребёнка, тем более что полумеланхолическое, полукапризное и самоуверенное выражение его лица не имело ничего общего с весёлой беззаботностью, отличающей детей его возраста. В его руках была большая книга с прекрасно раскрашенными картинками, которые, по-видимому, объясняла ему камеристка императрицы, сидевшая на табурете.
При входе Елизаветы Петровны с великой княгиней мальчик поднял голову, тогда как камеристка отступила несколько шагов назад. Ребёнок медленно, с какой-то торжественностью встал, снял шляпу и, выпрямившись по-военному, приблизился к обеим августейшим особам.
Елизавета Петровна протянула ему руку, которую он почтительно поднёс к губам, а затем погладила его по лицу, с искренней нежностью любуясь им. Великая княгиня остановилась на пороге почти с испугом и воскликнула, качая головой, ошеломлённая:
— О, Боже мой, какая жара! Возможно ли жить в таком воздухе!
Елизавета Петровна обернулась к ней со строгой миной и промолвила:
— Теплота — это жизненный элемент детей. Сколько их гибнет из-за несоответствия температуры, от холодного воздуха, проникающего им в лёгкие! С ними бывает то же, что с растениями, которые требуют сильной теплоты для своего первоначального развития, пока они приобретут силу противостоять резкому воздуху.
Екатерина Алексеевна потупилась и невольно провела носовым платком по лбу, на котором выступили крупные капли пота.
— Поздоровайся с твоею матерью, Павел Петрович, — сказала императрица, — она пришла узнать о твоём здоровье.
Несколько боязливо и неуверенно ступая в своих высоких сапожках, малолетний великий князь размеренными шагами подошёл к матери, которую рассматривал вопросительными, слегка удивлёнными и робкими глазами. Он взял её руку и поцеловал так же торжественно и церемонно, как за минуту пред тем руку императрицы.
Глаза Екатерины Алексеевны наполнились слезами, её грудь высоко поднималась; нагнувшись к маленькому сыну, она сжала его в объятиях и, рыдая, воскликнула:
— Сын мой, сын мой!
— Вы плачете? — холодно и строго спросила Елизавета Петровна, грозно сдвигая брови. —• Вам не о чем плакать: ребёнок здоров, и вы должны гордиться, глядя на то, с каким достоинством и как прилично держит он себя. Маленький Павел, — с ударением прибавила государыня, — никогда не будет курить и пить пиво; он знает уже теперь, с детских лет, к чему, обязывает его положение великого князя и наследника русского престола.
Ребёнок со страхом вырвался из материнских объятий и тотчас снова привёл в порядок свою орденскую ленту и локоны, примятые её порывистыми ласками.
Екатерина Алексеевна насильно преодолела своё волнение.
— Пойдём, мой сын, — воскликнула она, взяв мальчика за руку, — пойдём! Её величество разрешает это... Покажи мне свои игры... Расскажи, что ты делал... У тебя тут славные штучки: вот звери, на которых ты будешь со временем охотиться в лесах, вот солдаты, — продолжала она, указывая на кукол, — из армии твоей августейшей бабушки; ты уже принадлежишь к ней и со временем поведёшь её к славе и победам.
