— Тем не менее он не вступает в бой и не двигается вперёд, — подхватила императрица, — тогда как я погибаю от нетерпения услышать, что эти отчаянные и нахальные пруссаки разбиты. Ведь Апраксин знает, что каждая его победа принесёт ему щедрую награду от меня, как знает и то, — прибавила она с мрачной угрозой, — что я неумолимо покараю всякую вину и всякую оплошность!.. Какой может быть у него повод плохо служить мне? Неужели этот прусский король достаточно богат, чтобы перевесить мои награды?! — с гневом и презрением воскликнула Елизавета Петровна. — Или достаточно могуществен, чтобы защитить моих слуг от моего гнева?
— Я долго наблюдал за ходом событий на свете, — ответил Разумовский, — и нахожу, что не всегда следует искать причины явления там, где оно обнаруживается... Вашему императорскому величеству хорошо известно, что я не люблю вмешиваться в политику; с меня достаточно быть вашим другом и сгонять тучи с чела моей государыни, насколько хватает моего уменья; но, раз вы обращаетесь ко мне с вопросом, позвольте и мне просить вас, в свою очередь, доверяете ли вы Бестужеву?
— Бестужеву? — повторила императрица, пожимая плечами. — А что мог бы он сделать? Я держу его в своей власти и могу превратить в прах; он ненавидит прусского короля не меньше, чем я ненавижу его; Апраксину я показала высшую цель честолюбия, как мог бы Бестужев помешать ему стремиться к ней, если бы даже и хотел?
— Он был, — ответил Разумовский, — близким другом сэра Чарльза Генбюри Уильямса, который, как вам известно, не останавливался ни перед чем, чтобы воспрепятствовать нашему союзу с Австрией и Францией.
— Как же, знаю, — сказала Елизавета Петровна. — И немало английских гиней перешло в его карманы; это я тоже знаю; но что мне за дело, — прибавила она с циничным равнодушием, — если мой государственный канцлер, который постоянно нуждается в деньгах, открывает для себя новые источники доходов, вместо того чтобы докучать мне? Он может сожалеть о тех английских гинеях, как и я могу сознаться, что прекращение субсидий от моего брата в Лондоне немного чувствительно для меня. Но Бестужев знает мою волю: союз заключён, война объявлена, какая же выгода ему рисковать, сопротивляясь моей воле, и какую власть имеет он над Апраксиным, чтобы вовлечь его в такую опасную и пагубную игру?
— Ваше императорское величество, — ответил граф, взяв руку императрицы, — то, что не осмеливается сказать вам никто при вашем дворе, я смею и должен вам сообщить. Я стою верным стражем при вас и вижу зорко и ясно; таким образом от меня не укрылись те взгляды, которые направляются из среды ваших придворных, отчасти боязливо, отчасти с надеждою, туда, где некогда предстоит взойти солнцу будущего.
Елизавета Петровна побледнела и мрачно потупила неподвижный взгляд.
— И ты это заметил? — тихонько промолвила она. — Ну, говори дальше...
— Бестужев, — продолжал Разумовский, — никогда не смотрит куда-нибудь открыто и прямо. По большей части он обращает свой взор совсем не в ту сторону, куда, по-видимому, устремлено всё его внимание; а между тем я подметил, как его сверкающие глаза также весьма пристально поглядывают на ту брезжущую утреннюю зарю будущего.
— Бестужев? — воскликнула Елизавета Петровна. — Но ведь он — старик, намного старше меня!.. Ведь ему в будущем предстоит одна могила!..
— Он не верит, чтобы смерть могла приблизиться к нему, — возразил Разумовский, — а если бы она и встретилась с ним, то он отвернулся бы в сторону, воображая, что может пройти мимо неё незамеченным. Вы знаете также, — продолжал граф, — что то, что сегодня смеет рассчитывать на щедрую награду, получит, пожалуй, жестокое возмездие в будущем. Вы знаете, как умён, как лукав Бестужев; неужели он не сумел бы обратить взоры податливого Апраксина именно в ту сторону, куда смотрит сам?
Елизавета Петровна в сильном волнении стала прохаживаться взад и вперёд по комнате, прижимая руки к бурно поднимавшейся груди.
— Если бы это было возможно, — произнесла она дрожащими губами, — если бы это было возможно, то мешкотность Апраксина получила бы объяснение. Но я не хочу... я не могу поверить этому; ведь если бы я поверила, то была бы готова забыть клятву, данную мною при восшествии на престол, и кровь полилась бы без милосердия, будь она даже благороднейшая после моей! — воскликнула государыня. — Не пощадил же мой отец, — тихонько прибавила она, — собственной крови, чтобы оградить от измены безопасность и величие государства.
— Я не обвиняю, — сказал Разумовский, — я ответил только на ваш вопрос. Я бдительно стерегу свою императрицу и умоляю её быть бдительной относительно самой себя.
— Я буду бодрствовать, — воскликнула Елизавета Петровна, — и беда, если мой бдительный взор откроет то, чего ты учишь меня бояться. Тогда, пожалуй, наступит пора, не щадя ничего, вверить будущность государства только тем, которые выказали себя моими истинными друзьями, которые соглашаются взять в руку меч лишь в том случае, когда они могут действовать в качестве царственных полководцев.
