Европейцы самоуверенно считали, что все в Европе — самое просвещенное и самое передовое. Основания так думать были. Европа обладала новейшими технологиями, дававшими ей преимущество над всеми народами. Мануфактурная стадия производства превращала Европу в промышленный центр мира, а все вокруг — в периферию, призванную поставлять сырье и покупать готовые европейские товары. Но к концу XVII века понятие «передовое» уже не сводилось к одним экономическим преимуществам. Просвещение и искусство — вот что стало предметом особой гордости. Европейцы исследовали и открывали новые миры не только за океаном, но и вокруг себя — в науках, музыке, живописи, литературе. Страсть к неизведанному и непознанному лихорадит интеллектуалов. Всеобщему осуждению подвергаются невежество и суеверия. Славится Просвещение, которому предначертано превратить приближающееся новое столетие в настоящий век Просвещения. Достижения цивилизации видимы не только в науках и искусстве. Петр сталкивается с совсем иным образом жизни, с другой повседневностью. Особенно бросается в глаза разница в жизни имущих сословий.
Для Петра процветание Голландии, Англии — предмет не одного только восхищения. Это еще и укор, и необходимость ответить на вопрос о причинах российской бедности, отсталости и невежества. Впрочем, Петр не склонен к долгому раздумью над этим вопросом. По тому, как он ведет себя во время Великого посольства, видно, что ответ ему ясен. Чтобы догнать ушедшую вперед Европу, надо прежде всего перенять у европейцев их достижения. Проблема, таким образом, пока сводится им, в основном, к заимствованию.
25 августа царь подъехал к Москве в точности со своим обещанием: «…будем к вам так, как вы не чаете». Это «не чаете» следует понимать в двух смыслах: Петр не оговаривал даты своего появления и не требовал встречи, которую прежде устраивали при возвращении государя в свой стольный град.
До Петра каждое возвращение государя в Москву сопровождалось пышной и торжественной церемонией. Даже кратковременные отъезды на богомолье не были исключением. Петр отбросил традицию, не посчитавшись с тем, что подданные не видели его более года. За всем этим стояли важные изменения в понимании того, что есть государь. Предшественники Петра — земные боги, каждый шаг которых наделен не постижимым для подданных величием. Для Петра величие было заключено не в собственной персоне, а в государстве. Царь трудится для создания величия государства и в этом величии проявляет себя. То, что для Алексея Михайловича было сущностью власти, тем, чем нельзя было поступиться — ее церемониальной величавостью и сакральной магией, — для сына стало обременительной традицией. Традицией же можно было пожертвовать!
Царь не поехал в Кремль, а свернул в Немецкую слободу, к Гордону и Анне Монс.
Анна была дочерью виноторговца и бочарных дел мастера Иоанна Монса, выходца из немецкого города Минделя. К моменту появления царя в Немецкой слободе Монс уже достаточно прочно обжился в России и пользовался всеобщим уважением за свой ровный нрав и бюргерскую честность. Около 1692 года Петр познакомился с семьей виноторговца. Резвая и красивая Анна Монс пленила сердце царя. В глазах Петра она и воспитанием, и характером выгодно отличалась от Евдокии. Вскоре Анна Монс стала фавориткой государя. Напрасно покинутая Евдокия Федоровна тосковала и звала к себе «лапушку свет-Петрушеньку». Тот по возвращении из поездок охотнее сворачивал в слободу к Анне, нежели в кремлевские терема. Так случилось и на этот раз. «Крайне удивительно, — записал австрийский посол Гвариент, — что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежней страстью: он тотчас по приезду посетил немку Монс».
Между тем поступок царя говорил о многом. Петр еще за границей решил окончательно порвать с царицей и отправить ее в монастырь. Опала царицы отныне стала явной. Явными стали и предпочтения государя. Его проезд мимо царских теремов и покинутой Евдокии не сулил ничего хорошего.
На следующий день началось паломничество в Преображенское, куда из слободы приехал государь. Входили придворные, согласно обычаю — с большими поклонами и приветственными речами. Встречали их по-новому — ножницами… Петр собственноручно отрезал им бороды.
Борода — признак истинно православного человека. Поступиться бородой означало потерять самого себя. Брадобритие — для иноверцев, «папежников», «лютеров». XVII век со всеми своими новшествами лишь слегка осмелился коснуться «неприкасаемой» бороды — иные модники, преступая церковное осуждение, стали ее подстригать на польский манер. С началом правления Петра рядом с распушенными и подстриженными бородами замелькали голые подбородки. При всех оговорках и то и другое оставалось делом личного выбора. Однако с возвращением Петра из-за границы все изменилось. Выбор был сделан им одним. За всех. Отныне обладатель бороды превращался в противника государя и его начинаний. Борода становилась символом оппозиционности, протеста против крушения основ старой русской жизни.
