Кнутобойное усердие судей скоро дало результат: стрелец Василий Алексеев с пытки признался, что в Великие Луки и Торопец им приносили от царевны Софьи письма и Артемий Маслов читал их перед полками. Спросить, однако, у тех, кто приносил грамотки, не было возможности. Они-то как раз и были теми преждевременно оборванными ниточками, вызвавшими царский гнев на Шеина. Но был другой путь: выяснить посредников между царевной и стрельцами.
Судьи принялись перебирать окружение царевны. Прислужница Ульяна Колужина поведала о том, что приезжавшие к Софье сестры секретничали, и это, конечно, подозрительно: «Что меж собою станут говорить, в то число ее, Ульяну, высылают вон». Служанка Васютинская прибавила: слышала, как царевна Марфа Алексеевна сообщила Софье о приходе стрельцов к Москве: «Желают тебя, чтоб ты царствовала».
Новость была не из приятных. Получалось, что в дело, точно в водоворот, затягивало все новых и новых подозреваемых, и на этот раз это — сестры царя. 24 сентября Петр сам допросил царевну Марфу. Та призналась, что сообщила Софье о приходе стрельцов, но обвинение в посредничестве с ними отрицала. Скорее всего, царевна говорила правду: на такое угрожавшее застенком дело надо было решиться, а Марфа смелостью не отличалась.
27 сентября Петр приехал в Новодевичий монастырь, чтобы лично допросить Софью. Брат и сестра не виделись десять лет. Несомненно, они вспоминали друг о друге. Петр — много реже, Софья, должно быть, каждый день. При этом можно не сомневаться, какие это были горькие воспоминания! Опальная царевна держалась стойко. Даже очная ставка со стрельцами, которые читали якобы грамотки Софьи, не изменили ее показаний. Не писала и не звала. А что стрельцы сами приходили и звали ее на державу, «и то-де не по писму от нее, а знатно потому, что она со 190-го году (по допетровскому летоисчислению 7190 г. —
Царь, конечно, не сомневался, что все подозрения — чистая истина. Потом в письме к Ромодановскому, в котором он утвердил новый, более строгий режим содержания Софьи, намекнул: она из тех, кто в церкви благочестив, а с паперти «денги наубиство дает». Однако без явных улик прямо осудить сестру не решился. Впрочем, судьба царевны и без того была предрешена. 21 октября в обители появилась новая инокиня — Сусанна. То была Софья, сменившая наряд царевны на черное платье монахини.
На этот раз Петр не ограничился одним только постригом. Его сумеречная, путаная душа каждый раз в столкновении с Софьей оборачивалась самыми темными сторонами. Когда-то он приказал залить кровью Цыклера тронутый тленом гроб Ивана Милославского. Теперь, в конце октября, царь прибавил к этой страшной выдумке трех повешенных стрельцов перед окном Софьиной кельи. Один из них держал привязанную к рукам челобитную, звавшую Софью на царство. За этими тремя вокруг обители висели еще 230 стрельцов. Когда ударили морозы (казненных не снимали пять месяцев), ветер стал раскачивать мертвых и их тела оледенело стучали друг о друга, пугая монахинь.
В сентябре начались казни. Стрельцов вешали, колесовали, рубили головы. Петр в эти дни ходил весь издерганный, неуравновешенный. День проводил в застенках, вечер — с приятелями за столом. Приступы необузданного веселья чередовались с припадками дикой ярости, заставлявшей трепетать окружающих. Что ощущал в эти дни царь? Сомнительно, чтобы его мучило раскаяние. Отправляя на смерть стрельцов, он был уверен в своей правоте. Конечно, Петр помнил, что за пролитую кровь придется отвечать перед Богом. Но спасительной была мысль, что казнил по праву, по закону, радея об Отечестве и о вере. Значит, божественным и человеческим судом он будет оправдан и прощен. Поступать обратно — помиловать и не наказать — для Петра было как раз непростительно. Ведь он отвечал перед Богом не за одних замученных стрельцов, а за всю Россию. Этих не наказать — Россию казнить. Вот его оправдание и его Голгофа.
Сказанно это не для того, чтобы защитить Петра — какое уж здесь оправдание! — а для понимания мотивов, двигавших этим человеком. Последние всегда историчны, т. е. обусловлены нравственными представлениями эпохи, пониманием долга, втиснутого в узкое пространство между добром и злом. Век просвещения, может быть, потому с такой страстностью стал взывать к человеколюбию и милосердию, что вокруг царили жестокость и равнодушие. Средневековая Россия в этом смысле мало отличалась от стран раннего Нового времени. В той же просвещенной Англии преступников продолжали четвертовать, причем каждая казнь превращалась в зрелище для любопытствующей черни и знати. Петр в нравственном отношении остался человеком своего века.
