Ведь датчане имели флот, способный противостоять шведскому. Своеобразие ситуации заключалось в том, что саксонский курфюрст Август был «по совместительству» польским королем. Водружая на голову корону Пястов, Август брал на себя обязательство вернуть Речи Посполитой отторгнутые Швецией земли. Однако, чтобы его выполнить, следовало заручиться согласием сейма на вступление в Северный союз. Между тем в Польше мало кто горел желанием сразиться с Карлом XII. Возвращение потерянных земель — это, конечно, хорошо. Но как при этом избежать неизбежных военных тягот? И хорошо, если военные действия развернутся на территории противника, а не так, как случалось в последних войнах, когда Речь Посполитая превращалась в огромное поле боя. Одним словом, подданные польского короля, только что завершившие продолжительную борьбу с османами, и слышать не желали о новых войнах. Августу пришлось ограничиться обещанием со временем втянуть в конфликт Речь Посполитую — и только. Пока же в войну вступала только Саксония.
Закулисная возня не ускользнула от внимания шведов. Правда, стекавшиеся в Стокгольм сведения были фрагментарны и не позволяли сложить мозаику в общую картину. Чтобы разобраться в обстановке, шведский двор предпринял ряд дипломатических шагов. Так, в Россию было снаряжено посольство барона Иоганна Бергенгельма, которому было поручено выяснить намерения Петра. Повод был подходящий: дипломатическая практика того времени предусматривала подтверждение прежних договоров при восшествии на престол нового монарха.
Появление в июле 1699 году в Москве шведского посольства поставило Петра в двусмысленное положение. Ему предстояло подтвердить Кардисский мир тогда, когда он намеревался нарушать его. Уклониться от крестоцелования было равносильно выдаче планов союзников, произнести клятву, заведомо зная, что она — ложная, для верующего человека значило погубить душу.
Петр — не первый монарх, который сталкивался с подобной дилеммой. Решать ее приходилось и его деду, и отцу. И каждый раз выход из подобной ситуации был сопряжен с нравственными мучениями и серьезной дипломатической игрой. Обыкновенно монарха пытались вывести из-под «удара», оправдывая тем, что противная сторона первая нарушала договор. Война — лишь ответная мера, законное возмездие клятвопреступника. Для первых Романовых таким ответным поводом-обвинением было оскорбление государевой чести — умаление царского титула польской стороной и появление печатных пасквилей на Романовых в Речи Посполитой. Тем не менее, когда Михаил Федорович за несколько месяцев до истечения Деулинского перемирия начал войну с Польшей за Смоленск и проиграл ее, даже собственные подданные упрекнули царя в нарушении договора. Поражение было осмыслено как чуть ли не справедливое наказание за тягчайший проступок. Но если такое могло случиться тогда, то не повторится ли это теперь?
Даже Петр с его рациональным складом ума и утилитарным отношением к религии испытывал из-за подобной альтернативы чувство неуверенности. Пришлось действовать с поистине византийской изощренностью. Шведскому посольству был оказан пышный прием. Были подтверждены все прежние договоренности. Но крест целовать царь наотрез отказался. Объяснение было следующее: мол, по восшествии на престол царь уже клялся соблюдать все договоры, а на Руси дважды не клянутся.
Петру и его дипломатам удалось успокоить шведов, пытавшихся избежать обострения отношений с Москвою. В канун Северной войны из Швеции были даже получены 300 орудий для флота. Щедрый дар, естественно, был сделан не без умысла: Россию подталкивали на продолжение борьбы с турками и крымцами. Дар был принят, но какова оказалась благодарность?
В ответ на шведское посольство в Стокгольм направили посольство князя А. Я. Хилкова, которое должно было разговорами о дружбе и вечном мире усыпить бдительность министров Карла XII. Все это выглядело, мягко говоря, не особенно достойно. Позднее прямодушный шведский король обвинил Петра и своего кузена (их матери, датские принцессы, были сестрами) Августа II в вероломстве и взял на себя роль мстителя, которому Бог поручил наказать правителей-клятвопреступников. Среди нескольких версий, объясняющих необычайное упрямство, с каким Карл преследовал своих противников, есть и версия возмездия: возомнив себя орудием Бога, король вопреки собственным интересам уже не мог и не желал остановиться{4}. Выглядит она вполне правдоподобно: для человека, державшего в кармане портрет Густава II Адольфа, а в изголовье — Евангелие, подобный мотив был очень значим.
