— Награда — лучше не придумаешь. Премиями меня не обходили, мне везло в жизни. Самая первая — сарафан, сестра Люба подарила, когда я малолеткой её дочечку пестовала. В школу пошла, за хорошую учёбу сумочку дали, да её не носила, стеснялась, всё думала — подрасту, потом. Опять же за учёбу платьем наградили, бельём постельным и валенками. Очень я радовалась валенкам — ноги у меня всегда мёрзли, а тут на тебе — печка, и дров не надо. В общежитие на Кирочной у нас девушки разные слетелись, дом далеко, грозного слова некому сказать, иногда наша Елена Петровна пожурит, любимое своё словечко скажет — «манеж» — и уйдёт, махнув рукой, а я по-первости не понимала, что манеж — это кавалерийская конюшня. Стала я сама убирать, одна за всех, девушки мои посмеиваются, а я молчу, неделю убираю одна, вторую, и всё молчком песенку мурлыкаю. Полы вымою, их туфельки от грязи оботру, с фотографий на всех тумбочках чистой ветошкой пыль смахну, постели перестелю. Наконец, одна стала помогать, за ней другая, третья. Пошло у нас дело, да так, что к концу года заняла наша комната первое место по всему общежитию. Зажили мы дружно, куда одна, туда и все — в кино, в театр. Живём, хлеб жуём, науку постигаем, и вдруг премия как снег на голову. Сто рублей нам дали! За порядок и чистоту. Огромные деньги, считай сам, коль стипендия сорок рублей в месяц. Стали думать, как тут быть, как рубли употребить. Много разных идей витало, но приняли мы предложение Розы Лисиной — устраивать по вечерам чай с тортом и с шоколадными конфетами. Вот была жизнь — целый месяц сладкое лопали! Столько мне уж не съесть никогда. И отчего это я так люблю сладкое? В лес пойдём за ягодами, одну в туесок, другую в рот. Кисло, уж скулы сводит, а я никак не могу оторваться. Ну, беда, и стыд и грех, кому сказать. Спасибо, Алёшенька, за гостинец. Передаю тебе весло, греби куда глаза глядят, а я — кусочек тебе, кусочек мне. У нас тоже есть в вещмешках, только это НЗ, понимаешь? О, да тут орешки толчёные! И всё же, и всё же Магэдэмб бабармод ейля нимида![2]
Алексей вслушался в непонятные слова, спросил Аню:
— Ты хорошо знаешь свой язык?
— А как же иначе? Разве ты украинский забыл?
— Мы дома чаще говорили по-русски. Хотя я учился в украинской школе, и мои бабушки пели мне песни на рiднiй мовi.
— А мы дома всегда по-вепсски. И в Ленинграде, в комнате своей, тоже, других девушек учили, карелок. Языки наши хотя и из одной семьи, и много слов одинаковых, но различие есть. Зимними вечерами мы с Валей Клещовой такие курсы вели. Как-то я по истории отвечала и решила рассказать про свой народ. Посидела в библиотеке, вспомнила, как тата про старину рассказывал, набралась храбрости и выступила. Преподаватель признался после урока, что сам о вепсах мало знает.
— Постой, постой, а кто такой тата?
— Отец, батюшка.
— Вот здорово! По-украински «отец» тоже «тата». Слушай, Аннушка, а ты не забыла эту свою лекцию, свой рассказ? Меня это всё очень интересует, я ведь карельский язык учу самым серьёзным образом, и всё мне в этом крае любо и дорого.
Анна пристально поглядела на Алексея, не отводя глаз, нашла его руку, положила на свою ладошку, прихлопнула сверху другой, засмеялась радостно и звонко.
— Слушай, коли так. Только я не знаю, где тут правда, где вымысел. Старые люди сравнивали наш народ со стрелой, пущенной из лука, пущенной у далёких синих гор и прилетевшей на зелёный берег Онего-моря.
Арабские купцы звали наш народ «визу», потом дали имя «чудь», потом «весь», потом «вепсы». Поселились вепсы по обе стороны Свири, широкой и красивой реки. Ловили упругого лосося, видимо-невидимо его водилось, сеяли хлеб — земли вокруг богатые, тучные стада паслись на травянистых лугах.
Жили мирно, воевать не любили, кровь людскую пролить считалось самым тяжким грехом. Вот почему на стрелецкую службу сынов своих посылать не спешили, в тёмных, непроходимых борах прятали рекрутов.
Проплывал однажды царь Пётр по Свири. Видит, деревни стоят, дома большие, крепко срубленные, осиновые маковки церквей серебрятся на солнышке, коровушки сытые чистую воду пьют у плеса, петухи задорные горло дерут.
— Что за люди обретаются в таком богатом месте? — спрашивает царь у стариков белобородых, причалив ладью к берегу.
— Весь перекатная, вепсы, батюшка.
— Христиане аль идолам поклоняетесь?
— Православные, царь-батюшка, молитвы все знаем, все великодни справляем честь по чести.
— Подать справно платите?
— Не отлыниваем.
— Ну, ежели так, живите с богом, — сказал царь Пётр.
Да тут кто-то из его подручных понаушничал, дескать, вепсы рекрутов скрывают, не дают на войну со шведом. Рассвирепел в момент царь-государь, молнии глазами мечет, сапогом кованым по камню ударяет. Повелел он тогда переселить вепсов на тридцать вёрст с южной стороны реки и с северной, отлучил от рыбной Свири.
